Следующий пленник не сопротивлялся. Как и двух первых, раздетого и освобожденного от веревок, ыканин погнал его к валу.
— Прекратить сей час же! — сказал Рокот — Бегите на обе ближние башни, пусть самострелы заводят, и как он побежит — пусть стреляют!
— Ыркыт! — крикнул плешивый. Пленник рванул с места и петляя, побежал к валу. Ыканин, левый в цепочке конников, даже не успел натянуть тетивы, как с двух башен разом ударили самострелы. Одна стрела легла прямо у ног лысого, вторая вонзилась в круп лошади стрелка. Конь, дико заржав, свалился на бок и придавил седока под собой. Тут же подскочили другие ыкуны, вытащили товарища из-под бьющегося коня, и закинули на другого скакуна, как мешок, поперек седла. Пленников перекололи короткими копьями прямо с коней, и торопливо поскакали прочь. Медноголовый бежал позади, размахивая копьем и крича. Один из всадников, услыхав вопли товарища, чуть придержал коня. Ыкун с ходу ловко вскочил на круп, и сам с криками стал погонять лошадь, охаживая ее копейным древком по боку. Еще две стрелы с башен легли уже в поднятую утекающими ыкунами пыль.
Пленник тем временем, видя что его мучители скрылись, спокойно добрел по валу до ворот. Воевода пошел на него поглядеть.
— Небо! — воскликнул Рокот, едва взглянув на спасенного — Ты!? Ты это…
Пленник приподнял голову и пробормотал:
— Я это… здравствуй, дядя…
На стене перед воеводой стоял Силач, сын воеводы Быстрого. За два дня потерявший четверть веса, и прибавивший, на вид, к своим шестнадцати годам, еще лет десять. Он стоял, осунувшийся, глядел прямо, без страха и смущения, но и без всякого выражения, отрешенно и пусто. Голый, среди множества уставивших на него глаза мужчин, женщин и детей, он совсем не стеснялся своей наготы, да кажется, просто сам ее не замечал.
— Ты давай… — пробормотал потрясенный Рокот — Свирепый! Давай, уведи его к матери. Пусть отдыхает! Иди, племяха, не стой тут…
Больше табунщики в этот день к бугру не приближались, и никак города не тревожили. Спокойно прошла и ночь. Сторожей беспокоил только волчий вой, раздававшийся до рассвета, удивительно близко от стен. Как — да и зачем — волки подошли к городу мимо ыканского лагеря, многих цепей охраны, табунов и стад, никто не мог взять в толк. Говорили снова о колдовстве, и колдунах.
Утром, не успело показавшееся из-за окоема солнце расстаться с землей, как Рокота начали донимать нежданными донесениями. Какой-то чужак — доложили ему — подъехал никем не замеченный к самым воротам, и назвал себя посланником Стройны.
— Один, что ли? — спросил Рокот, выбираясь из-под одеяла, и усаживаясь на лавке. В это время дня он привык еще видеть свои богатырские сны.
— Один. — сказал посыльный — Конь с ним еще, и тот, кажется, вот-вот сдохнет
— Пусть запустят, и на двор ведут со стражей. Там, за дверью скажи, чтобы одеться несли.
Рокот облачился, и перешел из спальни в столовую, когда перед ним, под конвоем трех бояр, предстал Молний. Поздоровавшись и поклонившись, он снял с груди и протянул воеводе «дело» от княгини — бляху с выбитым на ней кораблем под парусом.
— Садись, боярин. — сказал Рокот, оглядев гостя и предъявленную им печать. — Один, что ли, ты приехал?
— Один я, да.
— Давно ты из Струга к нам?
— Вчера на закате выехал.
— Когда? — переспросил Рокот — Позавчера?
— Да нет, воевода, вчера, как смеркаться стало, выехал.
— Как же так быстро доскакал? — удивился Рокот.
— Так и доскакал. Подо мной кони резво скачут, потому, что нужные слова знаю. Одного коня загнал, другой вон, у тебя на дворе, еле живой стоит, а мне не привыкать. Да я-то и раньше тут был, только рассвета ждал, в город войти.
— Почему? — спросил Рокот.
— Потому, боярин, что если бы здесь твой город одни табунщики стерегли, то я бы ночью спокойно вошел, а они-то не одни.
— А кто еще?
— Злыдни, воевода. Они город окружили как колдовским кольцом, так что по-тихому не в жизнь не проскользнуть. Пришлось вот ждать, пока рассветет, да пока они выйдут из силы.
Рокот изумленно поглядел на гостя.
— Кто же ты есть? Какие слова говоришь?
— Молний меня зовут, сам я с Белой Горы, что в Пятиградье. Не слыхал?
— Пятиградье знаю, а про гору твою не слышал. Дело у тебя, я смотрю, подлинное, а сам ты что-то на княгининого посланника не очень похож.
— А она меня и не посылала. — сказал Молний, не моргнув глазом.
— Как? — удивился Рокот.
— Да так. Я сам — вольный человек, в Каяло-Брежицк прибыл с князям Смирнонравом, а у княгини дело попросил для удостоверения.
— Попросил? И она тебе вот так вот просто дала княжеский знак? — удивился Рокот пуще прежнего.
— Да. «Вижу — говорит — что ты дурного не сделаешь» и велела мне знак дать.
Рокот совсем запутался. Не полоумный ли сидит перед ним? Но дело подлинное. Может быть, он настоящего посланника от княгини убил, и теперь морочит здесь голову?
— Говоришь, ты вольный человек. Зачем же приехал?
— Приехал помочь вам город отстоять. Потому мне княгиня и дала знак.
— И каким ты нам поможешь? Может, ты целый полк возишь за пазухой?
