В Каили на вторую ночь стражи все повторилось, и на третью тоже — та же беспросветная чернота, накрыла город с закатом, жуткая волчья песня, так же ыкане подползали к стенам, и исчезали во тьме при первой тревоге. Но все-таки теперь было полегче. Люди уже знали, что как враг ни пугает их в темноте, но рассвета, от которого теряет власть, он отвратить не в силах — утро наступит, так или иначе. И страха, такого как в первый раз, уже не было.
Днем воины, что несли ночную стражу, отсыпались. Караулили за них почти одни женщины и ребятишки. Ыкане же до заката не приближались к городу. Новых послов к воротам не присылали, и своих степняцких игр, с кровью и без крови, тоже вблизи холма не устраивали. Тем более не решались приступить к стенам.
Молний каждую ночь проводил в своем закутке, окружал себя огненным кольцом и не давал злыдням проникнуть в город, а те своих попыток не оставляли. По двое или по трое они, от последнего вечернего луча солнца до первого утреннего, силились пробить огненную преграду, изводя защитника-одиночку своими чарами. Но черная ночь неизменно отступала перед белым светом. Заклинания, уговоры и колдовские песни не действовали на Молния, и он не давал марам пересечь светлую полосу. А черные мечи, начало которых богатырь знал, не могли его ранить.
С рассвета до середины дня Молний спал беспробудным сном. Потом он шел говорить с Рокотом, узнавал от него новости, советовался, потом только подкреплялся, чем ему давали. Если давали кашу — съедал целый котелок, если курицу — то целую курицу, хлеба на закуску брал целый каравай, а подкрепившись, снова спал до предзакатного времени. Тогда, разбуженный к страже, Молний снова говорил с воеводой.
— Вестей нет со Струга. — сказал ему Рокот.
Дело было перед четвертой ночью.
— Да знаю, что нет, откуда им быть-то! Мимо этих чертей полосатых и мышь не проскочит!
— И мы дать знать ничего не можем. — продолжал воевода. Кругом всадников тыщи, и нас из их становища видно, как на ладони! Днем не выбраться. А если ночью попробовать? Может, по такой темени и проскочат?
— Ночью тем более нельзя. — сказал Молний — Темнота сейчас в помощь только врагам, а никак не нам. Наши если выйдут хоть три шага за ворота — так даже дороги назад не найдут. Ыканцы наутро только их головы подкинут к воротам! Думать нечего, чтобы ночью отправить кого-нибудь.
— Слушай, Молний! А ты говорил, что есть у тебя в Каяло-Брежицке твои братья такие же сведущие. Может, если ты позовешь, они как-нибудь…
— Услышат, что ли? — спросил Молний
— Да. Услышат они тебя?
— Нет. — покачал головой Молний — Тут не просто. Это дар очень редкий — чтобы на той стороне чей-то другого зов услышать и отозваться. Это надо, чтобы тот другой был — душа, ближе некуда! У учителя нашего есть его названный брат, У брата-Рассветника, что сейчас в Струге — тоже есть. У меня вот такого человека нет.
— А отец, мать? — спросил Рокот.
— Даже мать с отцом — не всякие сумеют услышать, если их позвать через другую сторону. А я своих-то и вовсе не знал.
— Понятно теперь… — сказал Рокот — Что ж, жалко, конечно.
— Жалко. — сказал Молний — Да и все равно, ничего бы не вышло. Больно крепко злыдни вокруг города встали: Все, что не сказал бы я тому, другому, они все бы сразу услышали. И знали бы, что мы тогда задумаем. А я пока что надеюсь, что о моих братьях в Каяло-Брежицке враги еще и не догадываются. Из-за одного этого не посмел бы их выдать! Они должны злыдням показаться неожиданно, потом, когда надо будет.
— Поэтому ты не объявил о них в городе? — спросил Рокот.
— Поэтому, да. Не можем мы знать, кто и какую весть подаст через стену, поэтому и знать о моих братьях никому в городе нельзя.
— Не доверяешь нашим гражданам? — спросил воевода.
— Честный боярин! — ответил Молний — Я ни о ком плохо думать не хочу, видит Небо! Но я, в позорные годы по земле погулял, и столько повидал предательства и подлости, причем ведь не только от низких людей! Зло, которому служат злыдни, имеет большую власть, и кто, когда этому злу поддастся — я угадать не возьмусь!
— Это ты, наверное, правильно говоришь. — сказал воевода.
— Как племянник твой? — спросил Рассветник.
— Ожил. Сегодня пойдет в караул со всеми.
— Рассказывал что-нибудь?
— Говорил. Пленников, говорит, ыкане взяли видимо-невидимо. Многих угнали в степь, но и при войске оставили кое-кого. В первую очередь — бояр. Злыдни всех допрашивали лично. Разговаривали со всеми по-ратайски, хотя с виду — сущие ыкуны, такая же смуглая чернота узкоглазая. Про все узнавали: сколько в каком городе осталось людей, сколько припасов, высоки ли стены, когда строились, когда чинились, где слабые места, откуда в городах ждут подмогу при случае, кто в начальниках — все узнавали, в общем.
— Скверно. — сказал Молний — Конечно, утаить от них никто ничего не смог. Хорошо еще, опять, что мы с братьями уже после в Струг приехали, и про нас никто в войске не знал. Про меня-то теперь знают, а про них вот… Ладно, тут что думать без толку! Надо на стражу готовиться. Как люди-то твои, воевода? Держатся?
