Таймер запущен. Часы. Минуты. Секунды. Доли секунд. Последние, кажется, подгоняют друг друга. Есть ли смысл больше суток наблюдать, как неумолимо снижаются проценты работоспособности? Как один за другим отключаются имплантаты? Как уходит жизнь? В закоулках сознания есть множество бездонных темных провалов, где он может укрыться. Дно в этих кавернах мягкое, вяжущее. Он, вернее, то, что от него осталось, свернется там окровавленным узлом и предоставит процессору самостоятельно завершить финальную стадию. Так было бы проще. И еще… Есть ли смысл превозмогать боль?
Для процессора боль — это всего лишь информация от рецепторов, что-то вроде автомобильного гудка за спиной: «Берегись!» Боль существует только для него, Мартина — человека. Он может добровольно отказать себе в человечности, и боль тут же исчезнет, перестанет осознаваться, и останутся только проходящие по нервным волокнам информационные импульсы. Погребенному среди извилин органического мозга, ему будет уже все равно. А может и наоборот, эту человечность в себе признать.
У него был выбор: беспамятство или присутствие. Он выбрал присутствие. И боль. Выбрал свою задавленную, обескровленную человечность. Все-таки когда-то он им был — человеком. Целых триста сорок пять дней. Затем тысяча пятьсот тридцать один день он пребывал уже в противоположном качестве, но не забыл, что отличает человека от разумной машины — выбор. У человека всегда есть выбор. Есть альтернатива, даже если выбирать приходится из двух смертей. Пусть это последнее, что у него осталось, но он выберет смерть как человек.
В беспамятстве он позволял себе немного передохнуть, в противном случае боль сожрала бы всю его решимость на присутствие. А так перспектива безболезненного ухода вселяла если не надежду, то по крайней мере терпеливую уверенность в собственных силах. Система раз за разом предлагала гибернацию. Нет! Он выбирал этот ответ со странным упорством. Зачем? Его никто не видит. Никто о нем не знает. О его существовании здесь, на Вероне, знают только сотрудники лаборатории, хозяин дома и… Бозгурд. Больше никто. Некому доказывать и некого убеждать.
Правда, есть еще та ХХ-особь, которая спускалась в лабораторию. Но какое ей до него дело? Она пришла, чтобы задать ему свои издевательские вопросы! Такой изощренной боли ему не причиняли даже тестировщики на стенде, когда измеряли чувствительность рецепторов как с подключенными имплантатами, так и без них. Тогда была другая боль, физическая. А эта… Эту никаким алгезиметром* не измеришь. Точное попадание раскаленным дротиком в сердечный узел, который ни в одном анатомическом справочнике не указан. Еще одно доказательство его человечности. У киборга этого сердечного узла нет. В него сколько угодно этими дротиками стреляй, а вот у существа, которым некогда был он, этих узлов несколько. Вероятно, та ХХ-особь за пластиковой стеной где-то освоила эту секретную анатомию. Для того и спускалась в лабораторию в компании хозяина — мастерство свое испытать.
Да, он человек, и ему больно. И он умрет, как человек. Как приговоренный. Так распорядился Бозгурд. По истечении тридцати шести часов Лобин отвезет его к городскому мусоросжигателю. Утилизатор, находящийся в лаборатории, слишком малой мощности. Предназначен для утилизации шприцев и одноразовых перчаток. Мертвое тело пришлось бы разделывать, как свиную тушу на бойне. А управляющий этим стерильным застенком доктор Лобин, похоже, слишком брезглив. Здесь, на Вероне, планете богачей, он скорее в почетной ссылке, чем при подлинном деле, и не желает походить на санитара в морге. Даже приближаясь к своему подопечному, доктор надевает поверх фирменной униформы прорезиненный фартук, чтобы не испачкаться. Лобин постарается, чтобы и следов не осталось. Вот только истекут отпущенные смертнику часы.
