Дерево в Туркестане редкость; для построек нет другого материала кроме глины, из которой лепят катышки или кирпичи и потом сушат на солнце. Кровли делаются из тростника, прикрывая его сверху той же глиной, а не то дерном. Пока сухо, все хорошо, но во время сильных дождей разбухшая земля проламывает жидкую настилку, и все разом проваливается. Осенью надо зорко следить за такой крышей, чтобы не остаться под открытым небом, тем более что у сартов нет ни печей, ни дымовых труб. Огонь раскладывается так же, как у хивинцев — на полу. Если нужно погреться, то в яму кладут угли, сверху ставится табуретка, которую покрывают ватным одеялом, и вся семья садится кругом, засовывая ноги под табуретку, на перекладины ножек. Дым выходит через окно или дверь; полы в домах или смазаны глиной, или вымощены плитками кирпича. С прибытием русских зимы в крае стали суровее, и туземцы видят в этом благоволение Аллаха, которому ведомо, что «урус» любит снег, без мороза жить не может.
Чистотой нравов население городов, отчасти и деревень, не может похвастаться, а главным образом это происходит оттого, что женщине нет места среди мужчин. Закутанная с ног до головы, в длинном синем халате, с лицом, покрытым черной сеткой, она, точно воронье пугало, скрывается от взоров людских и точно боится самое себя. Мужчины, не находя развлечений дома, в семье, ищут их на улицах, площадях, базарах. Здесь горожанин готов толкаться целый день, слушать под открытым небом какого-нибудь мудреца или повествователя былых времен. Базар для туземца — клад; чай-ханэ (чайная), особенно с балагуром да балалайкой — сущий рай. Чай-ханэ всегда битком набиты. Там развлекаются песнями, плясками, фокусами; едят пилав с морковью и изюмом, пельмени, сушеный урюк, каленые фисташки, изюм, финики, дыню вялеными ломтиками, миндаль и прочие сласти. В таких развлечениях коротают дни и ночи праздные горожане.
В ту пору, как мы стали на рубеже страны, в ней была неурядица: повсюду бродили шайки коканских войск; такие большие города, как Ташкент, пользовались независимостью; хан коканский ополчался против русских, а эмир бухарский собирал свои войска против коканцев… Между тем русские вступили в край с несколькими линейными батальонами. Опаленные знойным ветром киргизских степей, суровые лица старых солдат говорили ясно, что они прошли тяжелую школу. Как поучительна, например, история 4-го Оренбургского батальона! Еще во время графа Перовского он выступил из Оренбурга и более не возвращался на родину. Прошли десятки лет, а батальон медленно, шаг за шагом, подвигался от Оренбурга вглубь киргизских степей, работая то штыком, то лопатой. Сегодня линеец лежит в канаве с ружьем, отстреливается от коканцев, завтра становится землекопом, роет рвы, насыпает бруствера, рубит деревья. Сегодня по зыбкой лестнице он штурмует высокие стены коканской крепости, а завтра месит глину, делает кирпич, выводит стены, кладет своды. На длинной линии фортов и укреплений встречаются пароходные пристани, церкви, госпитали, казармы, сады — все это построено или насажено солдатскими руками. Каждый камень, каждая щепотка земли — дело их рук. Так прошла жизнь наших линейцев, трудовая, исполненная лишений и подчас страданий. Им приходилось голодать, терпеливо сносить зной и жажду, холод и зимние вьюги. Зато каких-нибудь 7 линейных батальонов не только покорили, а обстроили пограничную линию от Урала до китайской границы. Рядом с линейным солдатом шел казак, этот его вернейший друг, окрещенный именем «Гаврилыча». Последний никогда не отказывал поделиться хлебушком или подвезти усталую «крупу» — так называют пехотного солдата — на своей лошаденке. Казак берег его сон, указывал ему путь, добывал баранину, рядом с ним ковырял землю, стоял на валу. Верные стражи далеких русских окраин, казаки сроднились со степью, знали все ее невзгоды, изучили все сноровки хищных соседей и теперь явились верными сподвижниками и вожаками линейцев.
