Однако страна ничего не выиграла от этой перемены. Говорят, за три года управления Худояр-хан истребил до 20 тыс. своих подданных. Помимо жестокости, он был алчен к наживе; народ стонал под тяжестью налогов и нескончаемых поборов. На базарах брали и с продавца, и с покупателя; были обложены такие предметы, в которых нуждается последний бедняк, например, камыш, хворост, колючка. Хан раздавал купцам деньги под проценты, завел собственных верблюдов и отдавал их внайм под тяжести или рассылал по базарам с солью. Такими путями он скопил миллионы. Между прочим, в числе его придворных находился молодой и статный сын Мусульман-кула, Абдурахман, в должности автобачи, вроде нашего камер-пажа[8]. Хан его побаивался, но в то же время заискивал перед ним то угощением, то подарками, даже женился на его сестре. Это не мешало Абдурахману держать себя надменно и в то же время под рукой сноситься с кипчаками, питавшими надежду отомстить за смерть его отца и казнь соплеменников; ненависть к русским внушал Абдурахману мулла по имени Исса-Аулие. В середине лета 1875 года они скрылись из столицы и объявили хазават, т. е. священную войну против христиан. Как раз в ту пору наше посольство находилось в Кокане; с ним был и полковник Скобелев, которому Кауфман дал поручение проехать в Кашгар. Только благодаря этому офицеру да горсти конвоя хану удалось скрыться под нашу защиту, в Ходжент. На место Худояр-хана был посажен его сын Наср-Эдин.
Было время, когда властители Кокана повелевали богатым и плодородным краем по всему течению Сырдарьи. Безурядица и мятежи, неудачные войны с соседней Бухарой, а главное, победы русских генералов — Черняева, Колпаковского, Кауфмана — сократили владения ханов более чем наполовину: города Ташкент, Туркестан, Ходжент отошли к России, часть кочевников признала ее подданство, прочие не хотели признавать ничьей власти. Русский царь никогда не искал новых завоеваний; при мирном и спокойном состоянии ханства оно могло бы существовать и поныне в пределах той же Ферганской долины, но каждая безурядица в Кокане отзывалась на границах наших владений, смущала умы наших новых подданных. Кауфман не раз подавал хану добрые советы, и тот советы выслушивал, а поступал по-своему. С такими же советами было отправлено из Ташкента последнее посольство, принужденное покинуть столицу по случаю мятежа. Почти вслед за ним разбойничьи шайки наводнили наши пограничные владения. Они взбудоражили мирное население кишлаков, сожгли несколько почтовых станций между Ходжентом и Ташкентом; в числе проезжающих захватили в плен доктора Петрова с малолетней дочерью и прапорщика Васильева; оба были зарезаны, а девочка отправлена в Кокан. Более сильное скопище коканцев подступило к Ходженту. Абдурахману хотелось уничтожить мост через Сырдарью, и рассказывают, будто он хвастался таким образом: «Я сначала посижу на русском мосту, а потом его подожгу!» Случись это — нашим сообщениям с Ташкентом грозила бы большая опасность. Однако барон Нольде, начальник ходжентского уезда, со своими ничтожными силами не только не допустил Абдурахмана до моста, но даже отогнал его скопище далеко от города. В то же время, по первым вестям из Ходжента, обвыклые в походах туркестанские войска спешили сюда из Ташкента, проходя в сутки по 50–60 верст, так что в середине августа уже составился отряд достаточно сильный: 16 рот пехоты, 8 сотен конницы, 20 орудий и 8 ракетных станков. Для защиты Ташкента были призваны отпускные и запасные, больше войск в крае не было.
