— Соскучилась, да? — Усмехается, а меня дрожь пробирает, потому что ложь. Теперь я слышу эту ложь даже в тоне его голоса. Когда ты хотел сбежать, Капралов? Когда бы насытился сексом со мной? Три дня ты отвел нам? А потом что? Ты на самолет, а я ползать в ногах у отца, вымаливая прощение и крышу над головой? За что ты так ненавидишь меня? Что стало с тобой за эти годы?
— Мышка? Почему ты молчишь?
— Когда ты приедешь?
— Через пару часов, любимая. Скажи, соскучилась?
— Да. Я жду тебя, Капралов. Приезжай.
Отключила звонок и закрыла рот ладонью, чтобы сдержать крик. Мне казалось, он меня может услышать. Мне казалось, если я уберу руку, то закричу так, что меня услышат все. Я еще успею. У меня целая жизнь впереди на то, чтобы позволить этой правде обрушиться и разрушить меня до основания. А сейчас у меня были дела важнее.
Непослушными пальцами набрать короткий номер и выдохнуть перед тем, как шагнуть в бездну.
— Дежурная часть. Чем могу помочь?
— Мариам, там тебе письмо принесли, — Наталья Сергеевна настолько неожиданно появилась в коридоре, будто под дверью своей комнаты сидела, ожидая, когда я поднимусь по тесной лестнице старой пятиэтажной хрущевки, подъезд которой провонял перегаром и мочой, и зайду в квартиру. У меня начинала кружиться голова каждый раз, когда я выходила на лестничную площадку. Говорят, человек привыкает ко всему и со временем перестает видеть уродство и грязь там, где замечал раньше. Со мной явно что-то было не так, потому что за пять лет я так и не привыкла к той мерзости и вони, что окружали меня, куда бы я ни приезжала. Нет, я уже давно перестала удивляться или, скорее, ужасаться ей внутренне, но до сих пор не просто замечала подобное убожество, а тело реагировало на него рвотными позывами.
Кивнула, натянуто улыбнувшись соседке, и по совместительству хозяйке квартиры, в которой я снимала комнату, и, почти вырвав письмо из ее рук, прошла к своей двери.
— Завтра последний срок, Мариам, — она поджимает губы, недовольная тем, что я даже не взглянула на конверт, — больше отсрочек я тебе дать не могу. У самой скоро срок платить за дочку в институте. Я все же мать и не могу заниматься благотворительностью для всяких там…
Последние ее слова я, как обычно, уже не слышала, захлопнув дверь и с облегчением прислоняясь к ней спиной. Иногда мне хотелось все же дослушать до конца ее тирады, наполненные всепоглощающим чувством самолюбования и собственной значимости, чтобы потом долго хохотать в лицо. Как же все-таки некоторым людям присуще нелепое самомнение, привычка возвышать себя за счет других. Самое интересное, что именно таким, как она, не добившимся в своей жизни большего, чем лишние квадратные метры, доставшиеся в наследство от мужа, и старый засаленный халат в дырках. Когда я была маленькой, отец всегда говорил, что к таким людям нужно относиться с небольшой снисходительностью, но не позволять им садиться на шею.
"Запомни, дочка, петух потому и кричит громко, что ему никогда не взлететь так высоко, как взмывает орел".
Иногда я ловила себя на мысли, что всего несколько лет назад эту женщину мы даже не позволили бы мыть полы в своем доме — побрезговали бы.
Опустила взгляд на конверт, и ледяные мурашки поползли по позвоночнику вверх. Закрыла глаза, собираясь с силами, чувствуя, как схватила горло невидимая ледяная рука и начала медленно сжимать, не давая возможности сделать даже вздох.
Дрожащей рукой провести по белой бумаге, не запачканной словами — ни имени отправителя, ни адреса доставки… Но зачем тратить свое время на такие формальности, если я и так узнала бы, от кого оно. Первое и непреодолимо сильное желание — выкинуть это письмо в окно и смотреть, как порыв ветра уносит его прочь вместе с сухими осенними листьями. Или же сжечь, чтобы не оставить ни одного упоминания о нем. Уничтожить навсегда… И я бы отдала все, что угодно, чтобы суметь уничтожить не только его письма, но и свои чувства к нему. Атавизм чудовищно уродливой формы, который причинял только нечеловеческую боль.
