Он, как всегда прав. Не было у нас с ним никакого завтра. Все осталось в том нашем с ним вчера. И мне страшно даже оглянуться в него. Там, сзади, затаилась самая настоящая тьма с редкими всполохами света. Но ведь это он…
С ним даже свет не согревает, а режет лучами, будто лезвиями. Наживую. Без наркоза. Так, чтобы каждый шрам тянулся до самого сердца. Он продолжает писать мне, чтобы не дать зарубцеваться этим ранам. Ему нравится острыми словами вскрывать неровные швы и смотреть, как они кровоточат. Что он чувствует в этот момент? Что он вообще умеет чувствовать, кроме жгучей ненависти, которой заразил и меня. Я так надеялась, что она окажется сильнее… что она проникнет вирусом в мою кровь и выжжет из нее эту больную одержимость его именем. Но моя любовь к нему… Эта дрянь мутирует каждый день, становясь только сильнее, обрастает клыками, которыми вгрызается изнутри, не желая отпускать, вечным напоминанием о собственном предательстве… Я сопротивляюсь. Я сопротивляюсь ей изо всех сил. Бьюсь бескрылой птицей в клетке собственного безумия, натыкаясь только на стены с металлическими шипами. Он отобрал мои крылья. Выдрал их и выкинул себе под ноги, а потом с изощренным садизмом топтал их, глядя, как я истекаю кровью.
Клятвы нельзя нарушать безнаказанно. И он прав, я жду. Я боюсь, но подсознательно жду его. Я хочу, чтобы он поставил, наконец, точку. Чтобы перестал писать мне, каждым словом снова и снова выворачивая мою душу наизнанку. Я устала от вечного страха. Я жду его, чтобы он прекратил эту пытку. И даже если он не захочет, я сделаю это сама. Я не знаю, какими силами, не знаю, чего мне это будет стоить… Но мне есть, ради чего жить. И я зубами выгрызу себе жизнь. Вырвав из сердца ту смерть, которую он в него поселил. Да, я нарушила клятвы, данные ему. И я несу свое наказание за это каждый божий день. Ему даже не нужно возвращаться за мной, за своей местью. Он и так настолько глубоко во мне… там, где уже закончилась я сама, но все еще продолжается он. Но он никогда не узнает этого. И это будет уже моя месть ему. И единственная возможность не сойти с ума окончательно.
Посмотрела на часы и вздрогнула, понимая, что едва не опоздала. Достала другую симку и, вставив ее, с нетерпением жду, когда гудки на том конце провода сменятся тихим "Алло".
— Мам, привет.
Здравствуй, родная. Как ты?
Паршиво, мама, схожу с ума по эту сторону неизвестности, сжимаясь только от мысли, что вы там одни. А потом понимаю, что вам лучше без меня. Что без меня у вас там есть хотя бы маленький шанс. И у меня здесь больше шансов помочь вам финансово. И только мысль об этом держит меня тут, понимание, что сейчас важнее суметь заработать, чем любые мои желания.
Но вслух смеюсь, продолжая смотреть на письмо, лежащее рядом, ровные строчки, исписанные мелким мужским почерком.
— А что я, мам? У меня все нормально. А скоро и у вас будет. Я отправила деньги дяде Азату.
— Хорошо, дочка.
— Мам, как Артур?
Она смеется, и я невольно улыбаюсь, услышав ее искренний смех. Такой редкий в последнее время, и именно поэтому настолько важно было его слышать за тысячи километров от них
— О, мой мальчик сегодня такое вытворил. Вчера мы с ним выучили одно стихотворение, а сегодня он рассказал его нашей соседке, бабушке Седе, и по окончании рассказа потребовал с нее плату за представление. Так и сказал: я знаю, что у тебя пенсия маленькая, поэтому можешь заплатить мне пирожными, я видел, как ты их пекла.
Я засмеялась:
— О, Господи, мама. Ты хоть сказала ему, что некрасиво выпрашивать?
— Да, брось, девочка моя, — и я улыбаюсь, едва ли не воочию представляя себе, как она взмахнула полноватой рукой, — он же ребенок совсем еще. Тем более что Седа все равно для него и пекла сладости. Ты же знаешь, она его как родного внука любит. Своих же по всему СНГ разбросало. Да и как не любить моего умного медвежонка…
Знаю, мама. Знаю и не перестаю удивляться этому до сих пор. Потому что представить себе не могла, что его примут… русского выродка, как называл его мой отец, примут на моей родине абсолютно чужие люди и постараются помочь. Господи… я представить не могла, что ты сама сможешь принять его. И не просто принять, а полюбить. Я ведь уже перестала верить в то, что достойна этой любви.
Он меня не простил. Конечно, не простил. Не принял обратно, запретив матери даже открывать передо мной дверь. Мой отец. Хотя он и это запретил мне. Называть его отцом. Думаю, если бы мог, поменял бы мою фамилию в паспорте, только чтобы не иметь ничего общего со шлюхой, втоптавшей в грязь имя его рода. А я… я никогда не думала, что такое возможно, но со временем перестала желать его прощения, перестала плакать по ночам из-за той пропасти, что разверзлась между нами. Я знала, на что иду, знала своего отца и его систему ценностей. Я делала свой выбор, понимая, на что обрекаю наши с ним отношения. Он мужчина, а у мужчин есть нечто большее и более важное, чем любовь к своим детям. То, что и делает их настоящими мужчинами. Гордость и честь.
