Беспокойная память мгновенно отправляет Якова туда, куда он всегда стремился вернуться – в город солнца, моря и каштанов, в пору бесшабашной юности и дерзких мечтаний.
Вот они – каштаны, только их пожелтевшие пальчатые листья давно облетели и аромат жареных плодов унесло ветром. А вот солнцем и морем даже не пахнет. Пахнет свежезамороженной рыбой, скользкой и противной, как этот уныло моросящий дождь. Что поделаешь, осень случается даже в Одессе.
Возле дома Навроцкого, что на Ланжероновской улице напротив Оперного театра, стоит коренастый еврейский юноша в потертом лапсердаке и с непокрытой головой. По этой привычке ходить без головного убора проще всего признать в нем Якова. Волосы промокли, струйки холодной воды медленно стекают за шиворот, но пухлые губы невольно растягиваются в улыбку. Он только что вышел из редакции газеты «Одесский листок» с гордостью в сердце и первым гонораром в кармане – два рубля восемь копеек.
Но деньги – ерунда. Куда важнее признание его таланта, исключительности. Еще третьего дня Левка Швехвель потешался над ним:
– Яша, дорогой! – говорил этот босяк. – Сделай мине приятно, прогуляйся по Ришельевской до кофейни Онипко. Кажется, у ней до сих пор не разбита витрина. Встань против нее, полюбуйся на свое отражение, а потом вернись и скажи откровенно: где ты там увидел поэта? Тебе не нравится работать у братьев Аврич, да боже ж мой, пойди и поработай у братьев Шаповаловых. Тоже почтенное занятие. А стишки сочинять – я тебя умоляю.
Одно время Яков и вправду работал на фабрике братьев Аврич, а про налетчиков братьев Шаповаловых по городу ходило не меньше слухов, чем про самого Мишку Япончика. Попасть в одну из банд мечтала чуть ли не половина парней с Молдаванки, две трети Слободки и вся Пересыпь. Потому как ни на что другое, кроме выпить водки и помахать кулаками, они в этой жизни не способны. А у Якова – поэтический дар. И это сказала не тетя Лея со Столбовой улицы, а редактор солидной газеты.
Ничего-то этот Левка не понимает! Яков не собирается соперничать ни с притчами царя Соломона, ни с псалмами царя Давида. Сейчас другое время, и нужны другие песни. Налетчиками нынче никого не удивишь. А вот стать певцом революции – первым и, значит, лучшим – это звучит гордо.
Размеренный цокот лошадиных копыт по мостовой неожиданно прерывается, и прямо перед Яковом останавливается пролетка. Четверо мужчин, наружностью напоминающих тех, о ком юный поэт только что думал, смотрят на него с откровенным неодобрением.
Яков отступает на шаг, оглядывается и понимает, что бежать некуда. Улица внезапно опустела, ворота соседних дворов закрыты.
– Яшка, дрек мит фефер! – кричит налетчик в кожаной куртке, из-за обшлага которой выглядывает рукоять маузера. – Мы полгорода проехали, все шалманы обошли, а он театр собрался смотреть. Садись скорей, Япончик ждать не любит.
Справившись с испугом, Яков вспоминает, как Левка однажды на привозе показал на этого человека и назвал его Меером Зайдером из банды Япончика. А потом начал хвастаться, что знаком со многими налетчиками. Яков тогда решил, что Левка по обыкновению привирает.
Выходит, что зря. Не только знаком, а еще и замолвил словечко за товарища. Иначе с чего бы вдруг Меер его позвал? И куда позвал-то?
– Я… я сейчас, – бормочет Яков и запрыгивает в пролетку.
– Очухался, – уже беззлобно ворчит Меер и вдруг снова хмурится. – А ствол твой где? У девочек позабыл?
Его спутники дружно гогочут. Яков смущенно молчит, как будто он и вправду обязан ходить по городу с оружием и ждать, когда его позовут на дело.
– Ладно, держи! – Меер протягивает ему тяжелый наган, а потом небрежно сплевывает на тротуар. – Но шоб это у меня в последний раз.
Яков благодарно кивает. А пролетка уже мчит его к родной Молдаванке. Но молодой человек не смотрит по сторонам, занятый новым волнующим ощущением зажатого в руке боевого оружия. Не замечает, как в хвост пролетки пристраивается еще одна, а за ней – запряженная парой чубарых кляч телега.
Караван останавливается на Дальницкой улице возле длинного бревенчатого сарая, в котором нетрудно распознать склад. Одетый в черное пальто коренастый брюнет с жесткими усиками и бульдожьим лицом командует налетчиками. Через мгновение все разбегаются в разные стороны, только Меер на ходу легонько подталкивает Якова в спину:
– Постоишь сегодня на шухере, шоб больше не опаздывал.
И молодой человек остается один на притихшей улице. Если бы не стук собственного сердца, Яков решил бы, что оглох.
Проходят томительные, полные бездумного, но тревожного ожидания минуты, и вдруг вдалеке раздаются чьи-то шаги. Из-за поворота показывается темная фигура в длиннополой одежде, останавливается и поднимает руку. Не иначе, как с пистолетом.
Яков неуклюже тянется рукой за пазуху, нащупывает холодную рукоять нагана и направляет ствол на прохожего. Тот, подобрав полы, дает стрекача вдоль забора за угол. Яков с запозданием давит на изогнутый зуб спускового крючка.
