– Ну вот. – Николас заглянул в мое расписание, когда я вышел из кабинета биологии. Хорошо еще, что мне пока ничего не задавали: на этом уроке я вообще ни слова не понял. – Дальше у тебя основы изобразительного искусства у мисс Скофилд.
Ага, хоть тут я, может быть, на что-то и сгожусь. Рисовать я всегда любил.
Николас молча отвел меня в кабинет изо через все здание. По пути он на меня не смотрел и не заговаривал, что, надо сказать, не особенно отличалось от нашего обычного общения. С Николасом у меня пока никакого контакта не установилось, и поэтому он оставался одной из главных опасностей на пути к моей цели – стать Дэниелом Тейтом навсегда.
– Извини, что тебе приходится всюду со мной таскаться, – сказал я. – Но зато, по крайней мере, с уроков раньше отпускают, да?
Он попытался улыбнуться, но у него не очень-то получилось.
– Ну да, вроде.
Я стал разглядывать собственные ботинки и постарался сделать беспомощное и виноватое лицо, которое так безотказно действовало на Лекс.
– В общем, извини. Я тебе столько хлопот доставляю.
Он вздохнул и на секунду даже посмотрел мне в глаза.
– Ничего. Не извиняйся.
Я приподнял один уголок рта.
– Ты замечательный старший брат.
Я всегда хотел иметь старшего брата.
Он не знал, как на это реагировать. На его лице сменилось с полдюжины разных выражений, и наконец появилась улыбка. Еле заметная, но, кажется, искренняя.
– Спасибо, – тихо сказал он. Затем откашлялся. – Ну вот, пришли. Буду ждать тебя здесь перед обедом.
Он быстро ушел. Я смотрел ему вслед. Кажется, что-то между нами наконец сдвинулось.
Мисс Скофилд обращалась со мной так же, как все остальные учителя. Указала мне на мольберт возле ее стола и объяснила, что сейчас они рисуют натюрморты. У стены стаяла табуретка, а на ней – ваза с пластиковыми фруктами. На других мольбертах, расставленных перед табуреткой полукругом, стояли неоконченные рисунки.
– Попробуй, как получится, – сказала она.
Я взял с мольберта кусок угля и стал набрасывать контуры персика. Приятно было отвлечься от этого вечного притворства и заняться чем-то, к чему меня искренне тянуло. Когда-то я всюду таскал с собой блокнот и рисовал при любой возможности. Не считая бейсбольной карточки, это была единственная моя вещь, на которую мне было не плевать. Потом кто-то спер его у меня в эдмонтонском приюте.
Теперь, когда я сосредоточился на рисунке, стало легче отключиться от любопытных взглядов и тихих перешептываний. Но когда в класс вошла та самая девушка из кинотеатра, часть моего мозга, привыкшая постоянно следить за тем, что происходит вокруг, просигналила о чем-то необычном, и я поднял глаза. Она меня не заметила. Я отвернулся к вазе с фруктами и постарался думать только о рисунке. Но когда мисс Скофилд делала перекличку, я запомнил ее фамилию: Химура.
Класс принялся за работу, а мисс Скофилд стала ходить от мольберта к мольберту, делать замечания и давать советы. Девушка из кинотеатра сидела на другом конце полукруга, и стоило мне оторвать взгляд от мольберта, чтобы посмотреть на вазу с фруктами, как он натыкался на нее. Взмах чего-то темного и блестящего – это она откинула волосы назад. Ярко-розовый свитер, похожий на развевающийся плащ матадора – она наклонилась вперед, чтобы лучше разглядеть вазу. Я все бросал на нее эти короткие взгляды и никак не мог перестать. Но ведь это же нормально – не для меня, а для Дэнни? Обратить внимание на девушку?
Она подняла глаза и заметила, что я на нее смотрю. Показала два пальца вверх в знак приветствия и вернулась к своему рисунку.
Она меня узнала. Обычно меня не узнают. За много лет я научился сливаться с окружением и не запоминаться никому, а она вот узнала.
После урока Николас ждал меня, чтобы проводить на обед. Калифорнийские ребята не ходят обедать в большой кафетерий, как в той школе, в которой я учился в Канаде. Тут неизменно стоит такая прекрасная погода, что все едят за столиками, расставленными на заросшем травой дворе. Мы с Николасом купили по куску пиццы и по содовой, и я пошел за ним к одному из столиков – явно его привычному месту. Плечи у него были напряжены, кажется, еще сильнее, чем обычно, и я подумал – наверное, дело в том, что на нас опять все смотрят. То есть на меня.
– Ну что? – спросил он после минутного молчания. – Как прошел урок?
– Кажется, хорошо, – сказал я. – А у тебя?
– Ничего.
Мы снова стали молча есть. Кажется, не так-то далеко мы с ним и продвинулись, как я думал. Не в первый уже раз я пытался угадать – это на меня у него такая реакция или на Дэнни? На всех домашних видео и фотографиях, которые я смотрел с Лекс, Николас всегда держался как-то в стороне от остальных. Дэнни гораздо больше тянулся к самому старшему брату, который ему и брат-то только по отцу, чем к тому, с которым они были погодками. Может быть, они с Николасом никогда не ладили. Может быть, Николас до сих пор не может отделаться от чувства вины из-за этого.
