– Да, но мне кажется, это было бы хорошо, – сказал я. – Мы ведь совсем не были вместе с тех пор, как я вернулся.
Лекс долго не отвечала, и это яснее ясного говорило о том, что она изо всех сил старается скрыть тревогу.
– Было бы хорошо, – сказала она, – но я не уверена…
– Она ведь тоже, наверное, хочет побыть со мной, – сказал я. – Она же моя мама все-таки, правда?
Лекс улыбнулась, и я в первый раз заметил, что улыбка дается ей с трудом. Она кивнула.
– Ну хорошо.
– Ты мне поможешь? – спросил я. – Хочу сделать сюрприз.
– Конечно, – сказала она. – Сюрприз так сюрприз.
К выходным все было улажено.
Одна из главных трудностей состояла в том, как сделать, чтобы Джессика осталась со мной наедине (и не сбежала сразу). Пока что мне никак не удавалось поговорить с ней и добраться до того, что она знает, а чего не знает: она все время или уезжала куда-то, или сидела, запершись, в своей комнате. Но она не любила терять лицо. Выходила из дома всегда при свежем макияже и безукоризненно одетой. Если удастся как-то затащить ее в ресторан, может быть, она останется, чтобы не устраивать сцену.
Хотя вряд ли из этого выйдет какой-то толк. Джессика никогда не откроется мне, а если и откроется, то не настолько же, чтобы признаться в убийстве своего младшего сына. Это я понимал. Но Николас настаивал, а поскольку он в любой момент мог засадить меня за решетку, его слово было решающим.
В воскресенье утром Миа разбудила нас с Николасом чуть ли не на рассвете и утащила на кухню – помогать ей готовить завтрак. Лекс с Патриком зашли позже и направились прямиком к кофеварке, пока мы с Николасом помогали Миа резать фрукты и переворачивать блинчики. Когда все было готово, расставлено на подносе и дополнено маленькой вазочкой с одним цветком, который Миа выдернула из свежей цветочной композиции в прихожей, мы все вместе поднялись на третий этаж, чтобы сделать Джессике сюрприз – завтрак в постель.
Миа влетела в дверь первой и сразу же кинулась к гигантской кровати, где лежала Джессика, так плотно закопавшаяся под подушки и простыни, что ее почти и не видно было. Миа разгребла эти завалы, и Джессика заморгала, выныривая из сна, как пловец из приливной волны.
– Что это? – пробормотала она.
– С Днем матери тебя! – сказала Миа. Николас шагнул вперед с завтраком на подносе.
Вид у Джессики был ошарашенный. Она взяла поднос так осторожно, словно боялась, что он рассыплется у нее в руках.
– Ох, – сказала она. – Я не… – Она не договорила.
– С Днем матери, мама, – сказал Патрик и наклонился поцеловать ее в щеку. Николас и Лекс последовали его примеру – ну, и я за ними.
Джессика расплакалась.
– Ой, мама, ну что ты! – сказала Лекс.
– Не плачь, – сказал Патрик.
– Да я просто… – Она взяла с подноса салфетку и вытерла глаза. Под ними остались следы размазанной вчерашней туши. – Просто… вы все такие милые.
– Мы любим тебя, мама, – сказал Николас.
– Все твои дети, – сказал Патрик, – снова вместе.
Все посмотрели на меня. Даже Джессика, хотя она тут же торопливо опустила глаза и заплакала еще сильнее. Миа горячо обняла маму, к ней присоединились Патрик и Лекс, а потом и мы с Николасом. Вся семья обнимается, все Тейты снова вместе. И почти все знали, что все это лажа.
Лекс вместе с Миа распланировали весь предстоящий день. Это был ключ к моему плану. Сначала они повезли Джессику на всякие там маникюры-педикюры, а потом мы все встретились в Санта-Монике. Это была идея Миа – снять яхту и отправиться смотреть на дельфинов. Джессика, оказывается, обожала дельфинов.
День был расписан так, чтобы у нее не было ни одной свободной минутки и ни одного шанса напиться. Я надеялся, что к тому времени, как я доберусь до нее, она будет готова развязать.
Когда Джессика подходила к яхте, она выглядела безупречно. Доспехи были в полном порядке. И еще кое-что было. Улыбка. Настоящая. На короткий миг улыбка пропала – когда я протянул Джессике руку, чтобы помочь подняться на палубу, но она тут же снова надела ее на лицо – так быстро, что никто ничего не заметил.
Стайку тихоокеанских белобоких дельфинов (так объявил нам капитан Рон) мы увидели сразу же, едва успев выйти из гавани. Джессика подхватила на руки Миа, чтобы та могла перегнуться через перила и рассмотреть, как они мчатся в кильватере яхты. Когда я смотрел на это, что-то больно сжалось в груди, и, встретившись глазами с Николасом, я понял, что он чувствует то же самое.
Но, может быть, все дело было просто в подступающей морской болезни. До сих пор я никогда не плавал на лодке. Остаток прогулки я провалялся под палубой, скорчившись в позе эмбриона, потому что внутренности просились наружу. Лекс пришла, села рядом и убрала мне волосы с горячего лба, приложив к нему влажное полотенце.
– Бедный Дэнни, – сказала она. – Ты никогда не любил лодочные прогулки.
