Здесь вам не Сакраменто полностью

Пусть камера СИЗО и была рассчитана, как мне потом рассказали, на сорок четыре человека, но помещалось в ней женщин шестьдесят – в проходах стояли раскладушки. Для начала мне велели подойти к старшей по камере – и она, женщина лет пятидесяти, одновременно с тупым лицом и умными глазками, сидящая за столом в компании трёх своих подпевал, – по-начальничьи коротко и безапелляционно рассказала мне, что здесь, в камере, можно и чего нельзя. За что может вломить охрана и что не поощряется товарками. Она же указала мне моё место – удивительно, но не на раскладушке, а на нормальной шконке.

Потом вокруг меня собралось четыре или пять женщин, стали задавать вопросы: кто такая? Откуда? По какой статье? Чем занималась на воле? В итоге я выложила тем, кто захотел слушать, всё, что со мной приключилось. Включая – явное и неприкрытое признание, сделанное вертухайкой, в том, что дело моё – заказное.

Девочки меня, конечно, утешали, но никто ничем не обнадёживал. Наоборот, говорили, что готовиться надо к худшему: долгому и бесплодному сидению в СИЗО, а потом неправедному приговору. «Как?! – вскричала я. – Я ведь ни в чём не виновата! Это ведь ясно, как дважды два! Любому непредвзятому человеку!» Дама, что более всех меня опекала, большая и болезненно толстая, которую все называли тётей Любой, в ответ на это лишь усмехнулась:

– А кто тебе сказал, что судить тебя будут непредвзято?! Поэтому готовься, девочка моя, к долгой, непростой и довольно тяжёлой битве.

Так я начала обвыкаться в тюремной жизни – а точнее, в СИЗО. И это была тяжёлая, довольно унизительная и, если вдуматься, страшно несправедливая жизнь – никто из нас здесь не был формально осуждён, но при этом все находились в неволе. Теснота, скученность, вонь, прогорклая баланда, невозможность остаться одной и хотя бы нормально помыться – всё било по нервам и повергало в ужасную депрессию. Тончайший матрац не скрывал, а, казалось, только усиливал давление железных рёбер шконки. Вдобавок было холодно. А я не имела вообще ничего: ни сигарет, главной тюремной валюты, ни сладостей, ни своей чашки, зубной щётки и даже прокладок. Поэтому, когда мне доставили первую весточку с воли – передачу, и там оказались столь нужные мне предметы, включая одеяло, чай, прокладки, зубную пасту, пряники, салфетки влажные и обычные, кипятильник, бульонные кубики и прочее, я почувствовала себя Робинзоном Крузо, которому на необитаемый остров вдруг вынесло груду необходимейших для выживания предметов. Авторитет мой среди сокамерниц, который я изначально получила как бы авансом, потому что с высшим образованием, обеспеченная, с квартирой в столице, теперь обрёл реальную, вещественную форму. И когда ты опускаешься на самое дно, а потом вдруг хоть немного приподнимаешься – это радует не меньше, чем если в вольной свободной жизни ты получаешь ценный приз в виде личного автомобиля (будь он неладен).

А однажды лязгнули засовы камеры, и конвоирша скомандовала: «Спесивцева, налегке, на выход – свидание с адвокатом!» – я летела к нему по коридору, словно на крыльях.

Адвокат был с воли, он даже сквозь мутное, толстое плексигласовое стекло показался мне свежеумытым. Мне почудилось даже, что я слышу исходящий от него запах хорошего одеколона. Адвоката я шапочно знала. Какие-то дела через него решала моя мамочка – ещё когда я была в малосознательном возрасте. Тогда она его мне и представила. Он указал на телефонную трубку, через которую положено было разговаривать. Первым делом сказал: «Если не хочешь, чтобы о чём-то узнал твой следователь, об этом здесь лучше не говорить. По закону подслушивать наши переговоры нельзя, но в державе нашей закон часто бывает что дышло».

Затем Иван Андреевич Мирский (он напомнил мне, как его зовут) сказал, что это он подогрел меня, организовал мне дачу – поразительно, как быстро усваивался в тюряге здешний жаргон. Я поблагодарила, но сразу спросила его: а Ярослав? Он знает, что со мной? Он приедет ко мне из М.? Пришлёт письмо или передачу? Мне показалось, что Мирский на секунду смутился, но потом взял себя в руки и быстро ответствовал, что, к сожалению, у Ярика много работы и его никак с фирмы не отпускают ни в отпуск, ни за свой счёт.

В тот момент я не заострила на этом внимания, потому что Иван Андреевич завёл разговор о моём деле. И я выложила ему всё, что знала: и про подкинутый в багажник «Фольксвагена» наркотик, и про облыжные показания Павлика, и про неизвестных мне Касымова и Струева. И главное, что я довела до его сведения: имеется почти документальное признание того, что дело моё сфабриковано. Я рассказала, что шепнула мне охранница. А потом пояснила адвокату, что Валерия Фёдоровна Кудимова некогда, в конце пятидесятых, ударом кинжала убила мою бабушку Жанну Спесивцеву, а теперь имела несчастье скопытиться после нашей с ней беседы в московском кафе «Урания».