Всё, что поведала Юрию Вика, он тем же вечером пересказал отцу, Владиславу Дмитриевичу Иноземцеву, как раньше сообщил о вновь обретённой дочери.
Сначала Юра воздел руки в свойственной эмигранту непонятливости: «Да как такое может случиться?! Чтобы человек заказал – как водку в ресторане заказывают – уголовное дело против другого человека?!»
– О-о, – протянул отец с чувством превосходства, свойственным жителям метрополии (по отношению к уехавшим и оторвавшимся от нашей действительности), – в России теперь очень многое позволительно. Были бы власть и (или) деньги. Поэтому данная история меня совершенно не удивляет. Странно только, зачем Вилен столь сложный способ избрал. Мог бы нанять отморозков, чтоб выстрелили Вике в спину, как Немцову, или избили, как журналиста Кашина.
Юра и про Немцова, и про Кашина знал – был подписан в Сети на русскоязычные СМИ и новостные сайты. Поэтому не стал далее сотрясать воздух своим возмущением, а перевёл разговор в деловую плоскость.
Они сидели на кухне в квартире папани на улице Дмитрия Ульянова и распивали чаи. Владик в силу возраста не употреблял больше спиртного – и Юра, зная собственную слабость к алкоголю, тоже себе не позволял. Америка – страна жёсткая. Пьющий, а тем паче эмигрант, ни на какой успех там рассчитывать не может. Поэтому Иноземцев-младший даже в отпуске не расслаблялся, не ослаблял поводья. Тем более что требовалось действовать. Как-то спасти Вику. Дочку. Наверное, дочку.
Старик отец припечатал: «Вилен всегда – а я с ним с пятьдесят третьего года знаком, с первого курса, с ума сойти, как долго! – был жуком, прохиндеем, карьеристом. Но я не думал, что он может так по-подлому мстить. Бросить невинного человека в тюрьму. И кого? Девчонку, которая ему во внучки годится! Нет, я с ним встречусь! Я всё ему выскажу!»
– «Выскажу»! И думаешь, батя, ты его этим проймёшь? Нет, надо найти что-то в его жизни, чего он испугается. Заставить его дать с Викой обратный ход.
– А чего может испугаться человек на пороге восьмидесятилетия? – резонно возразил отец. – Уже и смерти не так боишься, как в молодости, да и боли физической – знаю по себе.
– Может, что-то было в жизни такое, чего он стыдится, чего не хотел бы вспоминать?
– Вилен всегда был закрытым парнем, очень себе на уме. Он напрямую никогда не говорил, где служит, чем занимается. Но по каким-то намёкам, словечкам, я понимал: работает он в ка-гэ-бэ. Как тесть его, генерал Старостин. А такие люди порочащих их следов не оставляют – по крайней мере, на поверхности.
– А что, если я всю эту ситуацию сделаю достоянием гласности? И то, как Валерия Кудимова в пятьдесят девятом Жанну Спесивцеву убила. И то, как внучка Жанны Вика постаралась сейчас Кудимовой отомстить. И как, в свою очередь, попалась на месть Вилена. Я всё-таки по образованию журналист. И связи, наверное, сохранились, с кем я в восьмидесятые работал. И с иностранными корреспондентами, кто в Москве аккредитован, я знаком. Кое-кого даже в Штатах русской литературе учил.
Владислав Дмитриевич развёл руками.
– Зыбкая история получается, неосязаемая. Никаких доказательств, что Вилен в деле Вики замешан, кроме тех слов конвойной, а их ни к протоколу, ни к статье не подошьёшь.
Так ни до чего и не договорившись, разошлись по комнатам спать.
Квартира, хоть и содержал её аккуратист-отец в идеальном порядке, без присутствия женщин хирела. Пахла казармой и старостью.
Юра полночи проворочался в своей комнате, неотступно думая о Вике и её судьбе. Не спалось, было душно, шпарили батареи, и воздух в центре Москвы был несравним по чистоте с его калифорнийским городком. Едва забылся – под утро приехала мусорка, загремела во дворе баками.
Но проснулся он с готовым решением: надо идти к Вилену Кудимову и не пугать его, не шантажировать – напротив, взывать к старой дружбе, милосердию и добрым чувствам.
Он поделился своей идеей с отцом. Владислав Дмитриевич просыпался обычно рано, варил в турке бесконечный кофе. Он сразу же подхватил: «Правильно! Тем более я тоже кое-что вспомнил».
В то же самое время мне доставили в камеру распечатанное на бумаге электронное письмо Ярика – есть теперь в СИЗО такая услуга. Но лучше б её не было. Равно как и Ярика в моей жизни.
Потому что письмо его было витиевато, словно змея, и холодно, как лёд. Оно гласило:
