– Ещё как били! И кефалей доставали, и барабулей. А на удочку бычков ловили и ставрид. Варили уху, жарили добычу на вертеле. Тогда и курортников, и дикарей на море и впрямь мало было. Но сказать, что мы там, на берегу, совершенно бесконтрольными оказались, нельзя. Степанида Власьевна, так мы тогда советскую власть называли, контроля над нами не ослабляла. Каждое утро и каждый вечер по берегу проходил пограничный патруль: офицер, двое солдат – в обмундировании, в сапогах, с винтовками. Офицер – с пистолетом в кобуре. В первый раз у нас тщательно паспорта проверили. Расспросили: откуда, куда, зачем? Попросили показать, что в машине, что в палатке. А Вилен, помню, офицерика-погранца тогда в сторону отозвал и какое-то своё удостоверение показал, а тот в ответ козырнул. Так я впервые получил реальное свидетельство, что Вилен в «органах» служит (его глухие намёки не в счёт). И погранцы потом проходили мимо нас каждый божий день и всё равно посматривали, не мастерим ли мы лодку, не откапываем ли припрятанные акваланги, чтобы в Турцию уплыть. А вечерами мощный прожектор с погранзаставы в Широкой Балке и море обшаривал, и берег. Граница у нас тогда была на замке. Мы-то, глупые советские люди, считали – нас так учили – замок повешен для того, чтобы шпионы к нам и диверсанты не проникли. А на самом деле – чтобы мы из социалистического рая не вырвались. Но мы тогда искренне считали, что, несмотря на отдельные недостатки, глупости и нехватки, лучше советского строя нет. «Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей, а также в области балета мы впереди планеты всей»[24]. И ни о каком береге турецком даже не помышляли. Тихо-мирно жарились на солнце, ловили рыбёшку.
Из-за этой подводной охоты всё и приключилось. Рыбаками и охотниками давно замечено: чем дальше от места стоянки отойдёшь, тем лучше поклёвка (или больше зверья). Так и нас бес добычи попутал: бухточка, следующая за лагерем, почему-то казалась нам более обильной рыбой. А та, что за ней – ещё. Однажды мы с утра туда и потащились. Все втроём. С амуницией и подводными ружьями. Но в купальных костюмах.
– Ты там, наверно, с Лерой, Виленовой женой, флиртовал? – перебил Юра.
– Да ну, о чём ты говоришь! – даже возмутился отец. – Муж рядом – это раз, а два – никогда она во мне никаких чувств, если не считать товарищеских, не вызывала. Слушай дальше.
– Охота в то утро оказалась никчёмной. Наверное, оттого, что мы разоспались и выползли на промысел, когда солнце стояло уже высоко. Рыба вся под камнями попряталась. Надо сказать, что бухты на Черноморском побережье – они совсем не такие, как в ленте «Три плюс два» показывают. В кино был сплошной песочек. Но фильм-то в Крыму и на Рижском взморье снимали. А в районе Дюрсо в море – одни валуны и скалы, склизкими водорослями покрытые. Поэтому, когда мы в море входили и выходили, поскальзывались часто, все ноги, бывало, себе сбивали. Так и в тот раз: когда вылезали из моря – поняли наконец, что охота не удалась, – Лерка вдруг охнула, скривилась. Вилен её ещё спрашивает: ты что? А она: да наступила на что-то острое, камень, наверное – манера бить тогда в море бутылки ещё не повелась, да и некому там было их бить. Ну, камень и камень, наступила и наступила, обычное дело. Вылезли мы, обсохли, нацепили вьетнамки – почапали домой, к лагерю. Только смотрим: Лерка что-то отстаёт, морщится. На правую ногу с трудом наступает. Жаловаться ни на что не жалуется – тогда даже девчонки крепкие были, никогда не ныли. Но мы сами её с Виленом остановили – давай показывай, что с ногой. Смотрим: батюшки святы, а ступня вся распухла, покраснела, пальцы, как сосиски. Мы сразу поняли: кто-то её укусил. Или уколол. Скатов и морских ежей в Чёрном море нет, но, может, змея цапнула? Или зеленуха плавником уколола – очень подлая рыба? Тут главное, что было – не дать яду дальше по организму распространиться. Поэтому я, недолго думая, обрезал со своего подводного ружья резиновую ленту – с её помощью тогда стреляли – и завязал Лерке жгут на ноге, повыше колена. Поковыляли мы дальше – она на Вилена опирается. И я смотрю: девчонке всё хуже и хуже делается! Побледнела, дышит с трудом, глаза кровью наливаются. Сейчас-то я, задним числом, понимаю, что такое с ней происходило: анафилактический шок, отёк Квинке. А тогда мы ничего этого не знали и не понимали. Но я говорю Вилену: Лерку надо к врачу, и поскорее. Он: сам понимаю. Но надо еще доехать. В Дюрсо тогда ничего не было, никаких врачей. Везти больную надо до Абрау-Дюрсо, там посёлок, там больница, километров десять. Но и до машины нужно сначала дошкандыбать! А у Вилена она вдобавок в полуразобранном состоянии: он аккумулятор снял, чтоб не разряжался, в тенёк его поставил. Тогда он мне говорит: я вперёд погнал, буду готовить тачанку к пробегу, а ты Лерку тащи. Побросали мы прямо на берегу все свои маски-ласты, ружья – никто их, кстати, не спёр, больше того, потом мы обнаружили, что кто-то принёс их в наш лагерь и аккуратно сложил рядом с палаткой, не иначе те пограничники постарались.
