– Ты знаешь, о ком, – не услышала его вопроса Алена. Николай Михайлович стрес пепел себе в руку. – Я видела, как она на тебя смотрела, – продолжала. – Заметила, как ты смотрел на нее. Она в этом спектакле только из-за тебя.
– Что за бред?! – поднялся Николай Михайлович с дивана, заходил нервно по комнате.
– Не мельтеши, – попросила его Алена. – Замени режиссера – увидишь, что она никогда больше не придет на репетиции.
– Да кто она? – подошел Николай Михайлович к окну.
– Даша Белая, – произнесла четко Алена. – От вас такие искры летят, что других задевают.
– Вы в своем уме, Алена Ивановна?
– Я-то в своем. В своем ли ты? – озадачила. – Мне жаль тебя, – произнесла вдруг. – Ничего хорошего из вашей связи не выйдет. А теперь извини, пошел вон! Да, за спектакль на переживай. Я – профессионал. На работе ничего не отразится.
Николай Михайлович, недоуменно покачав головой, быстро собрался и ушел.
Алена выпила два бокала коньяку залпом, рухнула на диван, лицом в подушки, затряслась в беззвучном рыдании. Может быть, ей померещилось и она напраслину нагнала? Может быть, придумала все от мнительности? Еще не поздно вернуть его!
Но, сколько ни набирала Алена номер телефона Николая Михайловича, тот не отвечал. В отчаянии Алена разбила свой телефон, швырнув об пол.
Ничего не получалось на репетиции у Юли Пересильд. Двигалась она машинально, не следила за собой и не слушала музыку, не считала шаги, сбивалась с ритма и сбивала других. Трагедия с автокатастрофой на границе, в которой погибла Дашина мама и другие пассажиры, кроме водителя, никак не коснулась ее лично. Ее не заботило обсуждение и обмусоливание темы, не требовалось ее участие в скорби и соболезнования. Юля вообще не знала тех людей в бусе, даже маму Белой, видела мельком в магазине, и все. Да, не повезло Белой, да, жалко, что мама у нее умерла. И что дальше? Ее всецело занимали мысли только о Коле Коте. Ее трагедия заключалась именно в нем, в том, что с ним случилось. Она была гораздо страшнее смерти незнакомых Юле людей. Юля не знала их. Она знала Пиноккио, молодого парня, который обязан был жить и не имел права умирать, а не теток в возрасте. Они, погибшие, пожили. Этот же и не дышал-то как следует. Так по ком убиваться? Смерть неизбежна. От нее не убежишь. Но лучше, чтобы она приходила как можно позже. Тем, в бусе, было суждено погибнуть. Коле Коту еще рано. Он же такой…
Погрузившись в собственный мозг, тасуя мысли, будто карты, Юля потерялась в пространстве и во времени, запуталась в своих же ногах и рухнула на паркет, как подкошенная, ударилась головой об пол. Падение помогло прояснить разум, отвлечься на боль в затылке. В кровь башку не разбила, но шишка вскочила не хилая, нащупала пальцами.
– Пересильд, хватит мечтать! – накричал на нее Мелешко. – Ты с нами или где?
– Или где, – буркнула Юля.
– Не слышу! – угрожающе зыркнул хореограф, как он думал, но этим грозным видом только рассмешил Юлю.
– Она еще и ржет без причины! – горячился Сергей. – У нас конкурс горит, а она мне шизофрению симулирует!
– Юль, ты чё? – присела рядом на корточки Павловская.
– Надоело корячиться, – сказала Юля. – Растяжку эту долбаную делать, шпагат совершенствовать! Зачем? Что я вообще здесь делаю? Я должна быть в больнице, с ним, понимаешь?
– Ну, так иди, – подтолкнула ее к действию Таня.
– И пойду, – решительно заявила Юля, взялась за Танину протянутую руку, встала на ноги. – Спасибо тебе, – чмокнула ее в щеку, направилась к раздевалке.
– Пересильд, куда намылилась? – догнал Юлю окрик Мелешко.
Но она не прореагировала на него. Пошел он! Все равно не обидится. Она потом наверстает, за десятерых вкалывать будет, лишь бы с Пиноккио все было в порядке. Лишь бы он жил.
Юля выбежала на Площадь. Пошел дождь. Сильный ливень, словно стеной, заслонил солнце, будто предупреждая, что ей не нужно туда, куда она летела. Но Юлю невозможно было остановить. Она чувствовала, что должна быть рядом с Колей во что бы то ни стало. Ни ветер, набросившийся внезапно, как в лобовой атаке, в помощь дождю, ни услилившиеся ливневые потоки не могли помешать принятому Юлей решению оказаться в больнице, чтобы не дать смерти забрать у нее любимого человека. Хватит смерти того урожая, который она собрала в разбитом и искореженном бусе. О Пиноккио пускай и не мечтает. Кишка тонка!
Юля шла сквозь водяной шквал, раздвигая его руками, как плотную завесу, упрямо и целеустремленно, точно какая-нибудь шхуна в шторм на маяк. Ее маяком были огни больницы. С каждой секундой она приближалась. «Ты потерпи, – шептали Юлины губы, хотя ей казалось, что она кричала, пытаясь достичь каким-то невероятным образом Колиных ушей, надеясь, что он услышит ее. – Еще чуть-чуть, и я буду с тобой. Только ты дождись меня, слышишь? Пожалуйста, не умирай. Или мне придется тоже… Нет, нам обоим не придется. Дыши, не забывай дышать. Только дыши…»
