До больницы Юля добралась, остановилась, прислонившись к стеклянным дверям спиной, отдышаться. Будто тысячу километров преодолела. Вытянула руку вперед с поднятым средним пальцем. Нате, мол, полюбуйтесь, дождь и ветер, жалкие прихвостни смерти! Чё, съели? Не пустили ее? Задержали? Щас и с вашей уродиной-хозяйкой разберемся!
Юля рванула дверь на себя, вошла внутрь. Нигде не останавливаясь, оставляя после себя мокрые следы повсюду, где бы не проходила, направилась к палате, в которой лежал Пиноккио. Ее пытались задержать, кто-то ухватился за плащ, она вылезла из-под плаща, оставив шмотку в руках незнакомца. Возле Колиной палаты суетились люди в белых халатах. Неужели опоздала? Мама Пиноккио, растерянная и заплаканная, не понимала, что случилось. Все же было хорошо! И вдруг дыхание ее сына замедлилось. Юля сорвала белый халат с ее плеч, накинула на свои. Подмигнула Илоне Васильевне, мол, не волнуйтесь. Вошла в палату. Коле что-то вкалывали, напялили маску кислородную. Юле снова пытались помешать, схватили за талию, сжав в кольце сильных рук.
– Пустите меня к нему! – заорала Юля, ущипнула руки, удерживавшие ее. Упала на пол, подползла к кровати, на которой лежал Коля. Левая рука его свесилась. Юля взяла эту руку обеими своими ладошками, прижала к сердцу, чтобы Коля почувствовал ее жизнь и вернулся к ней.
– Есть пульс! – радостно сообщил кто-то из медиков.
– Дыхание восстанавливается! – ободрил еще кто-то.
Врач, пожилой и седоусый, наклонился к Юле.
– Не отпускай его, дочка, – сказал.
– Не отпущу, – пообещала Юля, прижимая руку Пиноккио еще крепче к своему сердцу.
Медики разошлись, удостоверившись, что жизнь больного вне опасности. Юле разрешили остаться, раз у нее такая сильная связь с пациентом. Не выпуская его руки, она села на стульчик, предложенный врачом, у самой койки. Потом пришла Колина мама, поставила второй стульчик рядом с тем, на котором сидела Юля, села рядом.
– Спасибо, – погладила Юлю по волосам. – Он бы ушел, наверно, если бы не ты.
– Не ушел бы, – возразила Юля. – Он очень вас любит.
Теперь жизнь Коли Пиноккио точно была вне опасности. Он спал и видел во сне Юлю, которая пришла навестить его, принесла яблок и апельсинов. А ему было так неловко перед ней за те трусы, что Юля ему подарила. Он так переживал, что не знал, куда деться от стыда, прятал глаза от ее взгляда.
– Да что с тобой? – спрашивала Юля, не в силах понять подавленного состояния Пиноккио.
Коля признался, краснея, как помидор, в том, что его угнетало, а Юля в ответ лишь громко весело расхохоталась.
– Да дались тебе эти труселя! – отсмеявшись, сказала она. – Если хочешь, выберешь другие. Проблему нашел…
– Ты правда не сердишься? – сомневался все еще Пиноккио в Юлиной искренности.
– Век воли не видать! – на полном серьезе произнесла Юля в блатной манере. А потом снова рассмеялась, прижав его руку к своему сердцу. Коля ощутил равномерные толчки жизни, принадлежавшие только ему.
Погибших в автокатастрофе хоронили всех вместе на городском кладбище. Некоторых, в том числе и Дашину маму, – в закрытых гробах. Сергея Николаевича вызывали на опознание, сорвав с работы. Его стошнило, как только он увидел то, что осталось от жены. Лица не было – кровавая каша вперемешку с костями. Ребра вдавлены в позвоночник. Бедро изодрано до кости. Лишь кисти рук с красивыми длинными пальцами, но поцарапанным маникюром на овальной продолговатой формы ногтях не пострадали. Обручальное кольцо на безымянном пальце, точно такое же, как и у Сергея Николаевича, подтвердило, что этот изурудованный кусок плоти – Полина Белая, жена и мать двоих дочерей.
Сергей Николаевич подписал бумаги, которые ему подсовывали, не глядя, что подписывает, только бы скорее убраться отсюда, глотнуть свежего воздуха, может быть, кислород прекратит рвотные позывы. Его еще раз вывернуло наизнанку у стен морга. Потом Сергей Николаевич закурил, глотая слезы, вытирая их тыльной стороной ладони. На работу он не вернулся, зашел в магазин, затарился алкоголем и пришел домой. Пил, не пьянея. Из головы не выходила картина, увиденная им в морге, того, во что превратилась его жена. Слезы пропали после первой бутылки. Через какое-то время, неопределенное, появилась дочка. Сергей Николаевич не стал юлить и сочинять сказки. Ни к чему.
Даша, к удивлению даже самой себе, восприняла смерть мамы спокойно. Вероятно, чтобы поддержать папу, который оказался слабее, чем предполагалось. Если бы дочка заистерила, разнюнилась, – он бы свихнулся. Кому-то нужно было оставаться сильным звеном.
Даша позвонила Верке, сообщила новость. Та разревелась в трубку. Младшая сестра наорала на старшую, чтобы та успокоилась, собрала манатки и ехала домой. Вера пообещала, что выедет первым же рейсом по расписанию.
