Его долго водили какими-то коридорами, а потом завели в кабинет и усадили там. Он ждал. Хотелось жрать. Он хмуро подумал, что отказывается от еды всего три часа, а уже голодно. Первые пару часов голодовки прошли отлично, а потом есть все же захотелось. Еще раз перебрал в голове все варианты. Другого выхода у него точно не было.
К нему зашли где-то через полчаса. Когда истек минимальный срок маринования.
– Заявление на голодовку писал? – спросил вошедший со звездами на погонах.
– Писал.
– Зачем?
– Там все указано.
– Ты же понимаешь, что эти требования не к администрации СИЗО?
– Понимаю.
– Так чего пишешь заявление?
– Я уведомил о начале голодовки.
– Сам же понимаешь, что никто не выполнит твои требования?
Он с трудом удержался, чтобы не сказать: «Понимаю».
– И зачем тогда? – наконец прервал молчание тот, что со звездами. Само слово сказано не было, но в воздухе ощущалась невысказанная суть вопроса: «И зачем тогда ты такой дурак?»
Снова повисло молчание. Диалог незаметно превратился в монолог, и вдруг все стало официально.
– Я должен предупредить вас о том, что мы будем контролировать состояние вашего здоровья. При малейшей угрозе организму по нашему усмотрению мы вынуждены будем начать процедуру принудительного кормления. Вы понимаете, что это значит?
– Да, конечно.
– Нет, не понимаете. Кормление будет осуществляться через прямую кишку. Только так. И о факте этой процедуры станет известно всем. Всем. Умереть вам не дадим. А как ты будешь жить здесь и потом на зоне после процедуры – я не знаю, но не советую.
Шел четвертый час голодовки. Очень хотелось жрать.
Тормоза закрылись. Он стоял, немного пошатываясь. Есть не хотелось уже давно, где-то с третьего дня. Но если давно не ешь, сил больше не становится, а голова начинает кружиться.
Его особо даже не расспрашивали, но присматривались: сразу выпили псевдочифа, просто крепкого чая, как будто ждали. А после чая ему предложили послушать, как здесь все устроено. От таких предложений, конечно, не отказываются, и он пошел с двумя старожилами, сел в уголок, чтобы никто не мешал. И началось. Не сразу, но после банальных общих вопросов пошли сугубо индивидуальные.
– Слушай, а чего ты от конфеты отказался, когда чиф пили? На диете, что ли?
– Объявил голодовку, восьмые сутки.
– И что, совсем ничего не ешь? А свое?
– Совсем ничего.
– Ну, мы можем прикрыть. Поешь, может? Пюре.
– Не, все хорошо. Не, я не буду.
Разговор клубился, как сигаретный дым, шел по спирали от участливой заботы до реальной тревоги – не за него, конечно, а за всех.
– Слушай. Ну ты веришь, что тебя выпустят?
Ответить «да» – признаться в умственной неполноценности. Ответить «нет» – тем более.
– Нет, вряд ли. Но я не могу по-другому.
– А ты знаешь, какая из-за этого может случиться беда? Ты вообще знаешь, как здесь все устроено? Или ты только о себе думаешь?
Беседа стлалась, тянулась мучительные пять часов. Его мутило, голова не хотела соображать, мозг уже не кормили восемь суток, а ему приходилось повторять «нет» и пытаться объяснить, что он не эгоист и как раз не для себя. А до него пытались донести, что мира, в котором он раньше жил, больше нет, что есть другой мир, в котором один за всех, а иначе – все на одного. И что тут нельзя быть эгоистом. И что из-за одного страдают все, и объяснили как. И опять, и вновь.
На следующий вечер он начал выход из голодовки.
Что ответит заключенный, которому предлагают покинуть опостылевшие стены камеры? В плохую погоду чаще всего отвечали: «Гуляли!..»
Это традиция. Вроде бы гулять – это обязанность одних, а водить гулять – обязанность других. Да еще и по два часа в день. Поэтому формально нельзя спрашивать, мол, не хотите ли прогуляться, и нельзя отвечать «нет». Но если на зов «прогулка» следует отклик «гуляли», никто не задает глупых вопросов: «Как это могли гулять?» Просто эта хата гулять не идет.
Разрешая вопрос, гулять или не гулять, хата похожа на сейм Речи Посполитой, причем может быть использовано право liberium veto. Так как гуляют все или никто, приходится идти на компромиссы, а причин остаться «дома» может быть много: болезнь, хоть справки от врача нет, отсутствие одежды, обуви… Или идет интересный фильм, или адвокат может прийти. Но чаще всего просто не хочется менять шило на мыло: вместо маленькой камеры оказаться в еще меньшем дворике с зарешеченным небом. Но этим утром победил вариант «гулять», хоть и было воскресенье – день, когда гулять, в общем-то, не принято.
После ответа «Да!» кормушка открылась и из нее раздраженно поинтересовались:
– Вы погоду видели?
Хотелось бы ответить и подробно рассказать о том, как можно увидеть погоду из подвала, когда единственное окно – под потолком, но под землей, а вдобавок закрыто сплошными стальными «ресничками». Но ответили просто:
– Нет.
– Там идет дождь. Пойдете гулять?
– Пойдем! – От своих слов решили не отказываться. Тем более что этот вопрос обсуждался минут сорок. Что значит дождь по сравнению с возможным дипломатическим кризисом?
