Каждую зиму происходило одно и то же. Они вроде были защищены от внешнего мира надежными стенами, и вся эта погода их вовсе не волновала. Но плач по снегу доносился и сюда: из утренних ТВ-программ, где на бесснежную зиму сетовали бессовестно привлекательные девушки, и из писем, в которых к ним приходили ретропрогнозы погоды трехнедельной выдержки, сопровождаемые комментариями, что и Новый год нынче, увы, наверное, будет без снега.
Собственно, не особо они снег вообще хотели видеть. Они даже на прогулку почти два месяца не ходили, потому что большинство было согласно, что «так еще хуже», когда видишь небо, но оно в клеточку, а вокруг грязные стены и дворик меньше хаты. Так что снега, как и дождя, как и неба, они вообще не видели, даже если он был… Но Новый год без снега – это, конечно, перебор.
На Рождество Санта приволок им подарочек – какого-то теплотрассника. Это само по себе было не большой радостью. А тут вдобавок у новичка, не первый год уже бомжующего верхолаза, была особенность: он давно запаршивел.
Сам-то он объяснял, что эта болезнь по-научному называется «псориаз», но они и без медицинских терминов все видели и понимали, что это какой-то полный псориаз, извините. От него натурально отваливались куски. А когда он сам в себе ковырялся, под облупливаемой броней отжившей кожи оказывалась кровь и на всю хату пахло гнилью. Аж передергивало! Он говорил, что все это от нервов, а все вокруг действительно нервничали без передыху и боялись заразиться.
Когда на следующий после его явления день дежурный подметал хату, ему понадобилось несколько раз освобождать совок. И последнюю партию заполнивших совок маленьких белых чешуек, которые еще недавно были бомжом, он гордо показал всем и сказал: «Ну что, пацаны! На Новый год будем со снегом!»
У каждого глупого правила была своя муза. Наверное, правила внутреннего распорядка в СИЗО написаны попытками побега или еще чем похуже. Имена заключенных, вызвавших к жизни новые несуразные пункты, в памяти ни у кого не остались, но уж одно мог бы назвать почти каждый. Этот чертов Энди Дюфрейн!
Они часто обсуждали, почему тут заведено так, а не иначе, почему это нельзя, хотя другое можно, почему так тупо. Гадать можно было сколько угодно, но с завидным постоянством обсуждение приводило их к примерам, и тогда вспоминали фильм про самый знаменитый побег.
Умом-то можно было понять, что проблемные правила существовали лет за сто до того, как был снят «Побег из Шоушенка», но все же, все же проще было винить Энди.
Почему на стены нельзя вешать портреты красавиц из Playboy, да и вообще ничего нельзя вешать? Этот чертов Энди прокопал тоннель под прикрытием прелестей одной красотки. Дошло до того, что на полку для продуктов запретили вешать занавеску: а вдруг за занавеской посреди полки они повредят стену?
Ложки выдавали только на время приема пищи. Это было жутко неудобно, даже роллтон не поешь. А все почему? Может, потому что чертов Энди копал свой тоннель ложкой?
Никакого общения! По коридорам их прятали друг от друга за углами, отворачивали к стене, да еще становились сзади, чтобы не было беды.
Никаких походов в библиотеку! Никто вообще не знал, какие книги там есть или могут быть – они стреляли вслепую.
В общем, ничего из того, что чертов Энди делал, им делать было нельзя. Впрочем… Мечтать, как Энди, мечтать-то им никто не запрещал? А в мечтах каждый мог видеть огромный свободный океан и пляж, на котором неплохо устроился этот чертов Энди.
Кто знает, как оно там происходит на самом деле, но очень хочется верить, что самые яркие рисунки, самые вдохновенные строки писем не пропадают и не уничтожаются, а переходят в избранное.
У цензоров просто обязаны быть свои любимые авторы писем. А вдруг кому-то пишут в стихах? А вдруг он рисует в ответ картины? А вдруг в письмах, как захватывающий сериал, разворачивается драма?
Хотелось бы верить, что для цензоров это не механическая работа, что они, как заядлые библиофилы, ждут новинок от любимых авторов и вознаграждают их быстрым прочтением.
Есть Нобелевская премия по литературе и Букеровская, есть премия Пулитцеровская, а есть Гедройца. Но ведь для писем тоже должно что-то быть? И если кто-то старался и писал, затем перечитывал, перечеркивал, переживал и рвал, а затем писал опять, не может же труд его пропасть в никуда?
Наверное, это слабое утешение, но хоть какое: хотелось бы верить, что все письма, которые не дошли, пропали из-за любви. Что цензор, у которого, возможно, в жизни все не так интересно, как у сидящих в тюрьме авторов писем, нежно достал листы из конвертов, расправил шрамы погнутостей и поместил их в свой цензурионский альбом вместе с другими шедеврами.
Пусть этот альбом стоит на каминной полке, даже если ни у одного цензора камина нет. Хоть в мыслях! Пусть в камине потрескивают дрова, а рядом качается кожаное кресло с клетчатым пледом, а у его правого подлокотника – большой глобус с баром внутри.
