Едва открылась дверь в квартире на Лаврушинском, как меня охватило ощущение праздника. Анна Сергеевна, мать Мураши и Вали, всегда тихо-грустная и озабоченная, встретила меня с просветленным счастливым лицом, словно разом отступили от нее все горести. Привезли из детского сада трехлетнюю дочку Валерии Анатольевны – Анечку Левину, ее тоненький голосок доносился откуда-то из глубины квартиры, нарушая обычный грустный порядок, царивший в доме.
Когда я вошла в комнату, где находились Юрий Николаевич, Валя и Марианна, первое волнение, вызванное встречей, уже улеглось, они говорили о малозначащих пустяках, казалось, не было страшных пяти лет разлуки. Валя и Марианна собирались в баню, шутили, смеялись. Смех у Мураши ровный, немного монотонный, но очень приятный. Ей исполнилось тогда сорок три года, она была еще очень хороша, высокая, статная, с вьющимися светлыми волосами. Но как-то само собой в разговоре возникли серьезные ноты.
– Знаешь, Юрочка, я поняла, что в нашей стране, если честно трудиться, везде можно прожить… И даже заслужить уважение! – сказала Мураша.
– Наша-то и там героем оказалась! – с ласковой усмешкой проговорила Валя. – И спасла от бандитов бутыль со спиртом. Рассвирепевшие алкоголики чуть не убили ее…
(В лагере Марианна работала на аптечном складе.)
Марианна досадливо отмахнулась.
– А я, Юрочка, прочла в лагере твоего «Баташа» и порадовалась за тебя. Талантливому человеку ничто не может помешать. Он, как полноводная река: прегради ей путь, она проложит другое русло. Вот и ты так. После «Недели» и «Комиссаров» даже для меня «Баташ» явился неожиданностью.
Взволнованная всем происходящим, я за всё время, пока мы находились у Герасимовых, не сказала почти ни одного слова. Поэтому я была очень удивлена, когда, прощаясь в полутемной передней, Мураша вдруг крепко обняла меня, поцеловала в обе щеки и в волосы, погладила по голове. Потом, не снимая руки с моего плеча, обняла Юрия Николаевича и сказала негромко, не то серьезно, не то в шутку:
– Юрочка, тебе эту девочку Бог послал… – И, обратясь ко мне, добавила: – Да ведь он этого стоит…
Мы вышли на улицу счастливые и растерянные. Только на Ордынке, едва не попав под машину, поняли, что идем не в ту сторону.
– Конечно, я понимаю, пока существует государство и люди будут управлять людьми, возможны ошибки, но такого человека… – сказал Юрий Николаевич и, не договорив, взял меня под руку.
Мы шли домой пешком, через мосты над свинцовой осенней водой, по тихим арбатским переулкам, мимо Киевского вокзала, по широкому и неприютному Можайскому шоссе. Дул холодный резкий ветер, деревья стояли голые и черные. Москва готовилась к праздникам. Вывешивали флаги, красные с белыми буквами транспаранты, полотнища плакатов и лозунгов, портреты, портреты, портреты… Скромная солдатская гимнастерка, вспыхнувший огонек над трубкой, благословляющая рука возле околышка фуражки, роскошный мундир генералиссимуса. Бог был един во всех своих изображениях, которым не было конца. Нам бросился в глаза пестрый плакат: «Да здравствует великий вождь народов, лучший друг советских полярников!..» Тогда это не вызывало удивления: ну конечно, и полярников тоже!
