Я говорил, и повторять буду: мне нужны люди – крестьяне, рабочие, солдаты, ремесленники. А на каком языке они говорят – не столь уж и важно. Сейчас жизненно необходимы крестьяне. Гуарани умеют сажать овощи и ухаживать за ними. Они знают подсечно-огневое земледелие. Научить их сеять хлеб и лён – не проблема. Превратить их из полукочевников в осёдлых земледельцев, дать им сытую, не зависящую от охотничьей удачи, жизнь, значит, и себя обеспечить пищей и одеждой. А это сейчас будет главным для нас. Из метрополии крупу-муку-одежду-обувь не навозишься. Дорого и долго. Вон, дон Мигель обмолвился, что очень выгодно продал свой товар – сам-пять! Вот и надо думать, как здесь при таком снабжении и местных ценах выжить. Никакого золота не хватит. Пока этот материк мало освоен и не очень изучен и развит, надо крутиться. Королю он не интересен. Испания сама не знает, что с ним делать. Потому ничего и не делает, только иногда кого-нибудь сошлёт, как княжьего родственника. Сами переселенцы едут сюда неохотно – золота на территории Аргентины нет, а серебро только в названиях страны и реки. До массовой сюда эмиграции ещё лет сто. А где сейчас брать рабочие руки? Мне нужны не только женщины племени Матаохо Семпе, мне нужно всё его племя, до последнего человека! Здоровые и сильные. Под моим крылом они будут защищены от происков всякой швали. Только они нужны не здесь, а в районе бухты Монтевидео. Как мне их туда заманить переселиться, обязательно придумаю. Но попозже.
– Для испытания своей силы и воли: смогу ли побороть просыпающихся зверей.
Я плеснул из кувшинчика в свою чарку и выпил.
– Как видишь, я ни в кого не превратился. Я этих зверей могу победить.
– А я смогу?
– Нет, вождь. И не потому, что ты слаб. Нет, ты силён, но с этими зверьми справиться не сможешь. Против них необходимо специальное оружие, невидимое, которого у тебя нет. Конечно, ты можешь попробовать, но я бы тебе не советовал этого делать. Ты свой авторитет уронишь. Разве пойдут воины за таким вождём? Нет. Над тобой даже попугаи смеяться будут! Так что тебе лучше даже и не пробовать пить эту ужасную огненную воду. В твою чарку я налил сок ягод, растущих на моей земле. Вот его ты можешь пить, не опасаясь тех зверей, но опять же – в меру.
Я взял кувшинчик и отдал одному из стрельцов, стоявших за моей спиной. Вождь осторожно пригубил вино, потом медленно выпил и, облизав губы, сказал:
– Вкусно. – Поставил чарку на ковёр и произнёс:
– Солнце уже коснулось западных гор. Мне пора возвращаться. Ты, Морпех Воевода, получишь всё, что я обещал! И я буду ждать твоего визита.
На этом мы и расстались. Индейцы, встав цепочкой, отправились в сторону реки. Впереди, помахав мне на прощание рукой, шёл вождь, Матаохо Семпе. Мир, так мне необходимый, был заключён. Осталось только его закрепить. Как это сделать – придумаю, время ещё есть. Опершись на плечо Маркела, я вернулся в лагерь. Хорошо, что вождь не видел, как заплетались мои ноги. Крепка дядькина самогонка!
Утром десятого дня после отбытия индейцев наблюдатель доложил, что к нам приближается одинокий абориген. Легко и быстро бежал он, держа в одной руке копьё, а в другой – круглый предмет, размером с баскетбольный мяч. Похоже, гонец от вождя. Добежав до столба, на котором всё ещё висел череп касатки, индеец стал кричать, размахивая рукой. Я вышел ему навстречу и пригласил в лагерь. Он отдал мне сделанную из высушенной тыквы корзинку-калебас и произнёс:
– Я – Сатемпо, старший сын Матаохо Семпе. Приветствую тебя, Морпех Воевода! Мой отец приказал передать зелёные камни, все, что собрали в наших деревнях. Следом за мной плывут лодки с твоими женщинами. Здесь будут завтра к полудню.
– Приветствую тебя, славный сын могучего вождя! Прошу в мой дом, раздели со мной дневную еду.
Индеец передал мне довольно тяжёлый калебас и, помявшись, произнёс:
– Заходить в твой дом отец запретил.
Я был удивлён, потому быстро просканировал мозг гонца. Причины запрета я в нём не обнаружил. Странно!
– Настаивать не буду, воля отца – закон для сына. Но ты хотя бы поешь со мной.
Гонец секунду подумал и согласился. По моему знаку из лагеря вынесли небольшой столик и два трёхногих табурета. Появилось блюдо с мясом и стопка лепёшек. Я сел и показал индейцу на табурет. Он сел, но было видно, что это ему в новинку. На лепёшке я подал ему кусок варёного мяса. Индеец ел без жадности, куски брал аккуратно, а не хватал, торопясь запихнуть в рот. Дикарь имел чувство собственного достоинства и не хотел показывать, как он голоден чужаку. Это мне импонировало, Сатемпо начинал мне нравиться.
