Катерина уже давно ждет Томаша. Это же не шуточки — скоро обед, а человек еще не завтракал. И зачем ему эти хлопоты. Катерина все говорит, что добра от них Томашу не будет. Весной не досеяли, строительство идет слабо, колхозники требуют, чтобы им помогали, лошадей мало, да и те только начинают поправляться на траве. Умный человек ее муж, а не сумел отбиться от такой должности. А люди, известно, рады, чтобы их оставили в покое. Томашихи тогда не было на собрании, да она и не очень надеялась, что кладовщика изберут председателем. Если бы знала — не пустила бы. Хоть и успокаивал ее Томаш, что он временный, но хлопот не уменьшалось. А все свидетельствует о том, что не нужно ему это дело.
Сухая и быстрая, Катерина в том возрасте, когда трудно сказать, сорок ей или пятьдесят. Природа, видно, долго думала, пока свела Томаша с Катериной. Вышла эта пара на славу: оба быстрые, оба трудолюбивые. Только обошла их доля — нет детей. И ту часть ласки и забот, которые мать отдает детям, некуда было деть Катерине. Частично она отдавала их Томашу, но с него и этого было вдосталь. А часть Катерина использовала на бога. Томаш, по правде сказать, не был нехристем, но редко вспоминал бога, а в церкви, видно, лет двадцать не был. Зато Томашиха проявляла особенную активность в религиозных делах, и этим приобрела среди многих женщин нечто вроде уважения. Бог Томашихи был особенный. Не только избавитель от горя и страданий человеческих, но и карающая рука. И знала Томашиха много наговоров, присловий, умела увидеть знамение.
Вот скажет, стучать ложкой по столу нельзя — потому что люди языками забарабанят. Если несешь молоко в кувшине, брось в него щепотку соли, чтобы люди не наговорили худого на корову. Запрещается мусор мести через порог, так как поросная свинья не принесет хороших поросят. Нельзя выносить мусор после захода солнца... Понадобилось бы много старых и новых заветов, чтобы описать все эти суеверия. Они соединялись у Катерины с практическим умом, с непреодолимым стремлением помогать и мужу и людям. Теперь, когда они работали в колхозе, она молилась за дождь и погоду, за урожай для колхоза так же, как прежде молилась для своего хозяйства. Как раньше она встречала первый воз с рожью хлебом и солью, так и теперь выбегала с полотенцем, на котором лежал хотя бы блин, навстречу колхозному возу с первыми снопами. Вот такой был Катеринин бог — христианский, отчасти языческий, и человеколюбивый Христос, и коварный дьявол, и дед-водяной в одном. Томаш посмеивался в поседевшую бороду, глядя на все это, но Катерина верила, что эти ее знания защитят и его, и ее.
Наконец Томашиха увидела мужа.
— Ты долго натощак ходить будешь! Иди и подкрепись.
— Святым духом сыт! — пошутил тот, опускаясь на бревно. — Думал в воскресенье в район поехать, пусть заменяют, мне с людьми не управиться.
— Я давно говорю то же самое! — поставила она перед мужем миску щавеля, забеленного молоком. — На что тебе эти хлопоты? Вчера во сне... — Но, поглядев в лицо Томаша, не досказала. В это время по улице прошли женщины с граблями. — Миски полотенцем прикрой, я побегу.
— Куда?
— На сенокос. Ты же гляди! Старая Ганна и та идет, а мне почему не приказываешь.
— А вот Альжбета не идет, — не то ей, не то самому себе заметил Томаш. — И Стефан не очень беспокоится.
— Они приезжие, чужие, у них свои мысли.
И, подсунув мужу кувшин с кислым молоком, Катерина пустилась нагонять женщин.
— А почему нельзя сделать так, чтобы все люди работали в таком согласии, как семья? — вслух подумал Томаш.
5
Среди лета вдруг приехал шофер Зуб за Ганной. Военком Харченко приглашал старую к себе. Защемило сердце у Ганны: что там ждет ее? Хоть и сердечный человек Харченко, но... Но к нему первому приходят и страшные и радостные вести. Какая теперь будет? Тревожными мыслями своими поделилась с Томашем, но тот успокоил ее, как умел.
— Что ты, сватьюшка, вбила в голову... Не кличь беду, она сама придет.
Через день меж зеленого густого леса запылила дорога, и когда пыль осела, все, кто был на сенокосе, на улицах, на дворах, увидели: из машины выскочил военный и помог слезть старой Ганне. Побежал слух: Федор приехал. Но Агата, которая была на лугу, хоть и не рассмотрела, но сердцем почувствовала, что это не Федор, а кто-то другой.
— Это Юрка! — не скрывая радости, крикнула она так, что все девушки позавидовали. Каждая из них носила в своей груди такую нужную человеку радость.
Чернушевич проводил старую до новой хаты. Они о чем-то поговорили, девушки видели, что старая покачала головой. Чернушевич взял чемоданы и пошел в край села, в сторону реки. Агата не сдержалась — побежала туда же. Легко несли ее упругие, сильные ноги, ветер обвевал стан.
— Юрка! Юрочка!..
И, забыв, что над ними не луна, а яркое солнце, что не звезды глядят на них, а людские глаза, они встретились, горячо обнялись, и этим было сказано все!
— А родители как?
— Что родители? — говорила она, идя рядом. — Мое счастье, мой Юрочка!
Ой, Юрочка, что ты женишься,
Прядет зимушка, куда денешься?