Зелёный Луг полностью

— Так и я же приезжий?

— Ты — другое. У тебя... — Он ладонью хлопнул по собственной груди, намекая на медали и ордена зятя. — Тебе верят везде. Я лучше тебе так помогу, как своему... сыну.

Потом был вечер. Чернушевич сидел на крыльце тестевой хаты, курил, с наслаждением ощущая полный по­кой в своем теле. Тут его снова удивила Агата, и на этот раз приятно. Она принесла баян. Месяца три не брал его в руки, почти с самой свадьбы. Глаза ее в наступаю­щих сумерках светились каким-то неясным огнем.

— Что?

— «Офицерский вальс», Юрочка.

На этот раз он играл необыкновенно: плавно, с тихи­ми долгими лирическими вариациями, которые некогда придумал сам. И под звуки собственной музыки снова вставало: Вена... А еще раньше привал на берегу Прута... «Лучше венского этот наш вальс». Он ти­хонько сказал Агате, которая прижалась к его плечу ще­кой:

— Какие мы там видели дома в деревнях! Есть и пло­хие, но есть и такие, которым позавидуешь. У нас надо строить так же, а не халупы с окнами в землю. А еще я, Агата, думаю, что на месте разбитой мельницы надо по­ставить новую, и динамо — чтобы осветить Зеленый Луг электричеством. Как ты думаешь?

— Хорошо, Юрочка, все хорошо. Но теперь ты отды­хаешь. Ты же имеешь право хоть со мной отдохнуть?

Конечно, он имеет право на этот отдых. Он подумал так, но не сказал: за низкой калиткой собиралась моло­дежь, привлеченная его музыкой.

6

В районе, куда ездил Чернушевич с отчетом, его пла­ны одобрили. На заседании в райкоме присутствовал и Харченко, и именно он сказал:

— Мельница и электростанция — очень хорошо. Если это соединится с материальным благополучием, с новой хатой, с повышенной оплатой трудодня — лучшего и же­лать нечего. Строй, укрепляй!

И когда, окрыленный поддержкой, председатель воз­вратился в Зеленый Луг, он пошел в хату Томаша, где временно разместилось правление, застал там несколько человек, сел и увлеченно начал говорить об электростан­ции, Его слушали внимательно, с уважением, поддерживали. Только Никифор, который прижался к двери с ци­гаркой, такой же длинной и тонкой, как он сам, между прочим сказал:

— С весны можно и за это взяться.

— Почему с весны? Еще до снега далеко.

— У нас еще десять семей в норах живут, а пять хат небом крыты...

— Завтра же всех на строительство, — резко прика­зал бригадиру Жуку председатель.

— И с амбара снять? Там крыша только наполовину уложена.

— Снять, снять!

Хотя казалось, все было хорошо в этой беседе, но буд­то что-то засело в голове у Чернушевича — неприятное, точнее неловкое. Это какая-то скрытая, хмурая ирония в голосе Никифора. «А электричество будет!» — почти вслух подумал он. За ужином Агата сообщила новость: приехал Федор Красуцкий, без левой руки.

— И весь, говорят, как решето!

Чернушевич встал из-за стола, чтобы пойти к Ганне поздороваться с гостем. «Совсем забыл мать!» Но Агата удержала — ночь на дворе, а человек устал, да к тому же больной.

— Семь или восемь ранений!

«Как она легко про это говорит! А если бы это я?!»

— Значит, много горя хлебнул человек.

— У каждого в эту войну было свое горе, — отозвал­ся из-за перегородки тесть.

— Лучше не вспоминать! — вслед за ним вздохнула молчаливая Альжбета, громко, хрипловато.

Только в конце следующего дня смог председатель зайти к Красуцким. Пройдя уже полпути, он круто повер­нулся, завернул в тестеву хату, снял гимнастерку и надел китель, и когда в лучах солнца сверкнули две ме­дали и два ордена, усмехнулся сам себе в зеркало. Под­тянутый. прошелся по улице к Ганниной хате. Миновал подворье. «Уже три пчелиных семьи, — отметил про се­бя,— молодец старуха!»

Ганны, видимо, не было. Он пе­реступил порог и увидел — у окна, спиной к нему, в по­ношенной, но чисто выстиранной гимнастерке стоит ру­соволосый парень. Левый пустой рукав у него засунут за пояс, а правой рукой он что-то держит и внимательно рассматривает. Парень не заметил председателя.

— Что там интересного? — громко сказал Чернуше­вич, широко шагая к парню. — Пчела?

— Нет! — Парень поднял на вошедшего голубые гла­за (лицо было бледное, истомленное, видно, долго лежал в госпитале). — Это — шершень, его называют филант. Он парализует пчел и кормит ими своих личинок.

— И много поедает?

— По шесть пчел на каждую личинку, много! Вы лейтенант Чернушевич? Очень вам благодарен за помощь матери, за рту хату.

— Э, ерунда! — весело ответил Чернушевич, протя­гивая раненому руку. — С приездом. Придется этого вра­га пчел уничтожить.

— Он уже мертв. Садитесь, — пожимая протянутую руку, ответил Федор Красуцкий.

Чернушевич сел, а парень продолжал стоять. Должно быть, рядовой, ждет разрешения старшего. Подумав об этом, он спросил:

— Рядовой?

— Гвардии сержант.

— Лет?

— Двадцать третий. С восьмого класса пошел и вот... — Он показал обрубок руки.

— Где потеряли?

— В Венгрии, уже давно. Лежал в госпитале, потом в санатории.

— А выглядите паршиво. Тут надо отдохнуть.

— Не-ет... — Совсем детская улыбка коснулась пух­лых губ Федора. — Мне бы хотелось работать, товарищ лейтенант. Мне бы хотелось... — Он не закончил, сел на низкую скамейку у стены, на лицо будто легла тень.

— Не грустите!