– Ты поэтому не хочешь, чтобы я ходил на Другую Сторону? Потому что меня там считают покойником? И примут за призрака, если что?
– Это меня как раз меньше всего волнует, – улыбнулась Кара. – У тебя в Вильнюсе из знакомых только Эдо и Люси. Ну еще люди из галереи, организовавшие выставку, но они, максимум, просто подумают: «На кого-то похож мужик». Я опасалась, что ты там начнешь свою жизнь вспоминать и свихнешься. Напрасно, как оказалось: ты решил, что видел этот город во сне. А теперь боюсь, вдруг тамошняя реальность опомнится и захочет тебя вернуть? И бес его знает, как это будет выглядеть. Может просто в один момент станешь тамошним и забудешь, что было здесь? Вряд ли, на самом деле. Но всякое может быть. Мне, понимаешь, просто по-человечески жалко, что ты потеряешь свою нынешнюю прекрасную жизнь. А мы все – такого крутого художника. И просто отличного чувака. Хорошо же у вас с реальностью получилось: она тебя полюбила, ты здесь отлично прижился, сидишь счастливый, работаешь. Зачем тебе Другая Сторона?
– И Люси поэтому не приходит? – прямо спросил Зоран. – Потому что она свидетель? Ты ее попросила? Или она решила сама?
– Сама, – неохотно сказала Кара. – Я, конечно, служу в Граничной полиции, но не настолько дура, чтобы лезть в чужие дела. Люси ко мне советоваться приходила. Спрашивала, что будет, если ваше знакомство продолжится. Я честно ответила, что не знаю. Потому что я же правда не знаю. И никто не знает. В итоге, Люси решила, что надо тебя беречь. Ревела при этом – ох, ты бы видел!.. Только не вздумай ей говорить, что я рассказала. Она мне этого не простит.
– Ясно, – кивнул Зоран. – Ты ей скажи, пожалуйста, что беречь меня надо совсем от другого. У меня неделю все из рук валится. Сижу тут весь такой сбереженный, работать по-человечески не могу.
Квитни-алхимик, вернувшись с Другой Стороны, стал парфюмером; другие этой профессии годами учатся, а он всего на несколько месяцев заперся в своей домашней лаборатории, и вдруг в бутике Ехиэля, у которого феноменальное чутье на сенсационные новинки, появились его духи. Экспериментальная партия, крошечные пробирки, шесть штук в коробке с почти неприлично конкретными, в лоб названиями: «Смех», «Река», «Фонарь», что-то еще и «Крик». И запахи странные, не то чтобы очень приятные, скорее, увлекательные, как хорошая книга, попробовать любопытно, но не на себе же такое носить. Сперва никто их не покупал, нюхали и уходили задумчивые, но в конце лета вдруг смели всю партию разом, практически в один день и оставили кучу заказов; Квитни, как положено настоящему гению, пожелания публики проигнорировал, в больших флаконах выставил на продажу только наименее популярный «Крик»; впрочем, и его раскупили мгновенно. А в самом конце осени появилась новинка под названием «Другая Сторона» – горький дым, сырая земля, подгнившие листья и что-то еще невнятное, от чего сперва содрогаешься, но после хочешь еще – и вот она мгновенно стала сенсацией, вошла, по словам Ехиэля, в историю парфюмерии на все времена. Рассказывали о старом контрабандисте, который, понюхав новинку, как младенец рыдал от счастья и ужаса, вспомнив свой первый переход; впрочем, имена называли разные, кандидаты в плаксы все с возмущением отрицали, так что, видимо, это была просто байка. Небось Квитни сам ее и придумал, он же в рекламе работал, когда жил на Другой Стороне.
Цвете духи не понравились, ушла, почти негодуя, словно вместо наслаждения ароматом ей навязали чужую мучительную проблему, которую надо решать. Но потом обнаружила, что каждый день, куда бы ни шла, выстраивает маршрут так, чтобы пройти мимо бутика Ехиэля, взять флакон «Другой Стороны», брызнуть чуть-чуть на руку, заново возмутиться – он сбрендил, таких духов не должно быть на свете, на Другой Стороне пахнет совсем не так! – а потом весь день тыкаться носом в запястье и… ну нет, не плакать. Для этого Цвета недостаточно старый контрабандист.
В итоге купила, конечно. Поставила эксперимент: перед выступлением надушилась так, что самой тошно стало. Решила проверить: как я буду вот с этим играть? Но чуда не вышло, играла как обычно, не хуже, но и не лучше, духи просто никак не повлияли на игру. Только все в тот вечер почему-то ей говорили: «не сердись», «не волнуйся», – хотя Цвета была спокойна, а старый друг прямо спросил, что случилось, и с облегчением рассмеялся, услышав честный ответ: «Сменила духи».
