мужества.
В былые времена на сходе общины можно было
услышать мудрый спор или притчу. Теперь у харачоевцев
остались лишь похожие на скелеты тела, а души их
мертвы и запроданы страху. И потому нынешние
сходки в Харачое — безвольная толпа, выслушивающая
все очередные приказы пристава, оглашаемые его
верным слугой — старшиной, и не способная возразить
ничему.
С этими мыслями старик сидел подле сарая и ладил
соху для завтрашней пахоты. А неподалеку от него
Солтамурад чинил дышло для упряжки быков. За этим
занятием застал их Зелимхан, незаметно пробравшийся
в сад родного дома.
«Они не знают еще о грозящей беде, — подумал
абрек, издали наблюдая этих бесконечно близких ему
людей, — хлопочут себе спокойно и не помышляют, что
не сегодня—завтра возьмут их да отправят в Сибирь
только за то, что никто до сих пор не выдал меня... Что
сказать им? Что предложить? Пойти к начальнику
округа и просить о пощаде? Но ведь не станет же
полковник слушать отца абрека или его брата, не тронут его
их слезы. Да и старик не пойдет к нему, нет! Он скорее
в Сибирь пойдет, а унижаться перед царскими
чиновниками не будет... Пойду-ка я к начальнику сам, —
продолжал размышлять Зелимхан, — может, договорюсь
с ним... А если нет? Пусть пеняет тогда на себя и не
ждет от меня пощады».
Но напрасно думал Зелимхан, что Гушмазуко не
ведает о планах генерала Михеева. До старика уже
дошла весть о намерении начальника Терской области
переселить близкие абреку семьи харачоевцев в
холодные края России, обрекая их на вымирание. Потому
и сидел Гушмазуко такой мрачный, а в его окруженных
морщинами глазах таилась печаль. И он, Гушмазуко,
с суровым одобрением встречавший до сих пор смелые,
но справедливые действия старшего сына, заслышав
о Сибири, впервые подумал: «Может быть, предложить
Зелимхану сдаться властям, чтобы из-за него не лились
слезы невинных людей?»
Гушмазуко прекрасно понимал, что их вернули
в аул, лишь как приманку для Зелимхана. Понимая
это, старик всегда держал ухо востро, все помыслы его
были направлены на одно: как выйти победителем в
этом поединке хитрости и ловкости, какими путями
перехитрить старшину Адода и полковника? Но теперь,
как никогда, становилось ясно, что самая серьезная
опасность нависла не только над Зелимханом и его
семьей.
На ум старику приходило лишь одно: уехать
подальше отсюда, в Иран или Турцию. Об этом он « сказал
старшему сыну.
— В Турцию? — удивился Зелимхан. — Расстаться
с родиной? Ни за что!
— Ну а что же делать? Другого выхода ведь нет,—
сказал отец, и в его голосе прозвучала растерянность.
— Из-за нас терзают ©есь аул. Собираются кое-лшго из
близких нам, а нас тем более сослать в Сибирь.
«Он и об этом знает», — подумал Зелимхан, а вслух
сказал:
— Не знаю, как и быть. Я готов уйти хоть на
край света, лишь бы из-эа меня людям не чинили
беды... И если бы я не «боялся бага... — он не
договорил.
— И что бы ты сделал тогда? — спросил отец.
— Я покончил бы с собой.
— Как тебе не стыдно? — грозно крикнул
Гушмазуко. — Это не похоже на тебя. Не этому учил меня, а
потом тебя Бахо. Помнишь, он говорил: «Нельзя покорно
сдаваться злым людям. Настоящий мужчина убивает
того, кто мешает людям жить».
— Довольно убивать, Гуша, довольно! — вырвалось
у Зелимхана, и в голосе его прозвучала нотка
отвращения.
— Погоди, — остановил его Гушмазуко, — дай-
досказать.
Временами Зелимханом овладевало чувство такого
беспросветного мрака, что он отказывался недоступен
для какого-либо здравого суждения, а потому
Гушмазуко, всматриваясь в лицо сына, некоторое -время сидел,
не произнося ни звука.
Молчал и Солтамурад, но переживал он больше
всех.
— В Турцию нужно уехать только на время, —
нарушил наконец тишину старик, переводя взгляд с
одного сына на другого. Оба сидели, опустев глаза и сжав
губы. — Только на время, пока здесь нас не забудут.
А там можно и вернуться...
— Если на время, то лучше уж поеду я один, —
произнес Зелимхан. — Не будет меня, перестанут
тревожить вас.
— Возможно, — задумался старик, — но и одному
тебе для такой поездки нужны деньги...
— Деньги?
— Да, деньги, Зелимхан. Турция — чужая страна,
там нас никто не ждет. Нужны деньги.
— Проклятые деньги... Где же их взять? —
спросил Зелимхан, ни к кому не обращаясь.
— У богатых, — ответил отец. — Надо взять
в плен богатого человека и получить за него выкуп.
— А где такой богатый, который готов открыть нам
свои сундуки?
— Есть за Тереком овцевод Месяцев. Говорят, у
него сундуки ломятся от золота.
— Кто это говорит?
— Наши овцеводы знают...
— Идти за Терек — дело нелегкое. Нужны верные
люди, — хмуро отозвался Зелимхан.
— А я? А Солтамурад? — гордо поднял голову
Гушмазуко и с вызовом посмотрел на сына.
— Двое-трое — это мало, — задумчиво произнес
Зелимхан и добавил: — Притом, отец, я не хочу путать
аас в эту историю.
— В какую историю?
— Да вообще в эти дела. Пора бы вам сидеть дома
и молиться богу...
Гушмазуко вскочил, полный ярости.
— Молчать! — крикнул он на сына и оглядел стены
комнаты, как бы призывая их в свидетели нанесенной
ему обиды. Потом, повернувшись к Зелимхану, грозно
добавил: — С каких это пор щенята смеют учить волка?
Вот так же вчера старик «столкнулся и с Солтамура-
