большем, чем обычаю. Старшина Адод разместил их по
дворам крестьян, которые посчитали, что солдаты
просто присланы к ним на постой.
В это утро, когда Бек Сараев появился у мечети, ча
площади уже собралась довольно значительная толпа.
Люди молча сбились в кучу и с тревогой ждали, что
принесет им на этот раз визит пристава. Стараясь не
слишком бросаться в глаза, пришел и старик Гушмазу-
ко. Поглядывая на свиту пристава, он заметил
поручика Грибова, к которому питал добрые чувства. Тог
словно высматривал кого-то в толпе, и, когда глаза их
встретились, молодой офицер подал ему едва заметный
знак: дескать, уноси ноги, старик, покуда цел! Гушма-
зуко понял и тут же незаметно скрылся.
Бек Сараев не заметил ни этого разговора глаз, ни
исчезновения старого горца. Пристав расправил плечи,
откашлялся и начал говорить:
— Харачоевцы! Вы боитесь этих грязных
разбойников? — произнес он, поочередно упираясь мутными
глазами в окружающие его лица.
Харачоевцы делали вид, что не понимают его слов.
— Ну конечно, вы боитесь их! — уже выкрикнул
пристаз, приходя в ярость.
— Мы не боимся их, господин пристав, —
отозвался чей-то голос из толпы. — Люди, о которых вы
говорите, не зависят ни от нас, ни от вас. Зачем же
наказывать беззащитных крестьян, понятия не имеющих, где
сейчас абреки!..
— Вот как! — Бек Сараев приподнялся на
носках. — Где этот храбрец? Покажись!
На мгновение воцарилась тишина. И вдруг вперед
вышел пожилой человек в рваной черкеске из рыжего
домашнего сукна.
В толпе послышалось:
— Зока из Дарго!
— Это Зока говорит...
— Мы не из очень храбрых, господин пристав, —
продолжал старый пастух, сурово насупив рыжие
брови, — но и не такие мы трусы, чтобы отказываться от
своих слов.
Зока стоял посреди толпы, высоко подняв голову.
Все в его внешности было ладно и словно бы прочно
скроено: широкие плечи, точеная, как у юноши, талия,
и тонкое, опаленное солнцем и ветрами лицо, и
размашистая волчья повадка в движениях. Разговаривая, он
смело глядел на пристава своими узкими глазами.
Даже солдаты смотрели на крепкого старика с
нескрываемым любопытством.
— Вот как! — зловеще произнес Бек Сараев и
вопросительно глянул на старшину, а тот вкрадчиво
шепнул ему на ухо:
— Это Зока, не здешний! Видно, приятель
Зелимхана.
— Да, я знаю Зелимхана, — сказал старый пастух
громко, так чтобы его слышали все. — И я пришел
сказать харачоевцам и тебе, Бек Сараев, то, что слышал:
абрек Зелимхан дал клятву за каждое злодеяние
полковника Гулаева заплатить вдвойне.
— Эй, казаки! — взревел пристав. — Задержите
этого старика.
Зока, побледнев, продолжал глядеть на Сараева
и даже не оглянулся на казаков, крепко схвативших
его за руки.
— Вы будете слушаться меня, а не Зелимхана! —
кричал между тем пристав. — Я вам покажу, как
потакать абрекам и бунтовать против начальства! Сейчас
сошлем немногих, а там, если не перестанете чинить
безобразия, всех отправим в Сибирь, — он обернулся
к старшине Адоду и добавил: — А ну, называй
пофамильно всех, кому предстоит собираться, чтобы сегодня
же навсегда покинуть Харачой.
Адод Элсанов выкрикнул одно имя, второе, третье,
пятое:
— Гацаев, Куриев, Алнбеков... — и солдаты тут же
выгоняли людей из домов, где они за день до того стали
«на постой».
— ...Бахоев! А где Гушмазуко? Он только что был
здесь, я видел его! — вдруг отчаянно завопил
старшина.
Но старого горца уже не было.
Все ждали какого-то взрыва, бунта, отчаянного
сопротивления, и больше «всех ждал этого сам пристав:
слишком туго была натянута тетива терпения харачоев-
цев. Но люди тупо молчали. Молчали и те, что
оставались здесь, и те, которым предстояло навсегда
покинуть отчий край. Сама беспримерность этой ужасной
несправедливости поразила их, оледенила их кровь
и заставила онеметь языки.
Только солдаты, приставленные к арестованным,
чувствовали себя спокойно, переговаривались и шутили
между собой. Давно оторванные от родного края,
семей и близких, они равнодушно выполняли приказ, не
задумываясь над тем, что где-то там, в глубинах
России, их родные терпели те же несправедливости от
царских чиновников. Привыкшие к беспрекословному
подчинению, они еще не понимали, что эти сгоняемые с
родных мест жители гор и ущелий — их братья. Но для
того чтобы это стало понятиым, должны были пройти
годы, хотя, теперь мы знаем, и не такие уж долгие.
Да, бунта не случилось, но он происходил в душах
крестьян. Каждый из них в отдельности был готов
сразиться и погибнуть, тут же удариться о камни и
разбиться на куски. Но каждого удерживал страх
неизвестности и, главное, боязнь за судьбу близких. А
солдаты, стоя под ружьем, не слышали этого отчаянного
биения гордых сердец. Быть может, иные из них даже
удивлялись долготерпению мужчин, когда они, солдаты,
.выгоняли раздетых стариков, женщин и детей из
родных домов с еще дымящимися очагами предков.
Соседи провожали переселенцев с угрюмым и
молчаливым сочувствием, бессильные помочь им в
чем-либо. Только многие мысленно спрашивали: «Где же ты,
великий аллах? Почему не окинешь своим милостивым
взором эти места земли твоей, наполненные горем? Эх,
если бы знал об этом Зелимхан, он бы обязательно
явился и освободил их, этих несчастных!..»
