— Мы разбили новый лагерь чуть поодаль, — сказал он. — Всё равно сейчас уже слишком поздно, чтобы отправляться в путь, и все устали. К тому же надо сначала похоронить убитых.
Ноэми встретилась с Рихо глазами и вздрогнула, хотя его взгляд показался ей отнюдь не жутким, а всего лишь усталым. Но, помедлив, спросила:
— А Ансу?..
— Рассказал всё, что нужно.
— И умер?
— Да, — голос Рихо звучал абсолютно ровно. — Я не оставляю недобитых врагов. Не собираюсь повторять чужих ошибок, знаешь ли. Как и причинять кому-то страдания впустую.
— Не впустую, значит, можно?! — прошипела она. — Знаешь, я всё слышала. Всё… Чудовище!.. Ты — чудовище, чёрт бы тебя побрал! Думаешь, после такого тебя ждёт что-то кроме Бездны?!
— Думаю, что не собираюсь обсуждать это с вами, госпожа Бернар, — ответ оказался сух до безжизненности. — Идёмте в лагерь, пока вы хотя бы на ногах держитесь, — и опять нагло повернулся спиной к растерявшейся Ноэми.
Ей не осталось ничего, кроме как просто подчиниться.
***
Здесь нашлось удивительно много времени для размышлений. Пожалуй, несмотря на всю кощунственность подобного сравнения — почти как в каком-нибудь уединённом монастыре, где Габриэля так хотела видеть его дорогая матушка. Вот только теперь он пребывал ровно там, где, как она утверждала, должен был очутиться, если останется глух к её наставлениям. В Бездне, среди демонов и прочих адских созданий. Правда при этом — до сих пор во плоти…
И чаще всего Габриэль возвращался к мысли, что судьба — он никогда бы не стал винить в своих бедах Троих — на редкость зло посмеялась над ним. Исполнила его самое горячее в последние проведённые в столице империи недели желание, но какой ценой!..
Тогда, противной и тёмной ранней эрбургской весной, Габриэль особенно ясно ощущал близость смерти. Чудилось, будто она уже не просто стояла за плечом, как было всё время после того, как он поймал некромантское проклятие, закрыв собой Рихо. Теперь она наклонилась и заглядывала Габриэлю в лицо. Дурацкая слабость преследовала с утра до ночи, сон не приносил облегчения. А от боли, угнездившейся под покрытой чёрно-багровой коркой кожей, даже самые сильные зелья спасали лишь ненадолго. И бахмийка-целительница могла сколько угодно говорить Габриэлю, что ему стоит просто побольше щадить себя. Он-то всё равно понимал, что подобные признаки говорили только об одном: ему осталось совсем недолго. Краткие месяцы, может быть даже — недели. И, проклятье, этого было мало, слишком мало!..
Габриэль не желал уходить в ту пору, когда Церковь и её воинство стояли на пороге больших перемен, а имперский престол занимал не то глупец, не то безумец. Не мог оставить Рихо, которого сам же впутал в смертельно опасные интриги, Лавинию — без Габриэля её точно некому оказалось бы удержать от самоубийственных глупостей… Да и попросту не хотел умирать в двадцать семь лет, когда ещё столько было задумано, но не сделано. Это, чёрт возьми, всё равно было отчаянно несправедливо!.. Как бы он ни пытался смириться и убедить себя в обратном.
Даже уже в особняке имперской тайной службы, вместе с мыслями о Рихо, которому суждено было по-дурацки сгинуть вместе с ним, в голове упорно билось жалкое: «Я не хочу умирать так рано. Я не хочу оставлять их всех. Только не сейчас, нет!». После была боль от клинков имперских убийц, холод, почему-то ещё сильнее принявшийся терзать тело… И, наконец — быстро навалившаяся темнота, которую Габриэль встретил с причудливой смесью страха и облегчения.
Когда же Габриэль очнулся снова, первым, что он почувствовал, стал почти невыносимо обжигающий зной, который удивительным образом сменил пробиравшую до костей мидландскую сырость. Вторым оказалось странное ощущение того, что боль совершенно исчезла. Не только от ран, но и та, что сделалась за два года неотступно привычной, никогда не пропадая полностью — от проклятия… А потом Габриэль открыл глаза, и увиденная парочка козлоногих чёрношкурых бесов не оставила у него сомнений насчёт того, где именно он находится.
Пожалуй, Габриэль даже не мог бы сказать, что был слишком уж удивлён. В конце концов, он не раз преступал церковные и светские законы. Истязал и убивал — далеко не всегда быстро и в честном бою. Лгал и бесстыдно пользовался как своим знатным происхождением, так и саном кардинала. Возможно, он делал подобное не ради своих личных интересов, но ведь грех всё равно ложился на его душу. И если Трое сочли Габриэля достойным адских мук, он готов был без пререканий согласиться со справедливостью их приговора. Вот только на самом деле куда труднее оказалось принять тот факт, что он всё-таки жив, и даже теперь больше не загибается от проклятия. От него Габриэля излечили с такой же лёгкостью, с какой и исцелили вроде бы смертельные раны.
