Ну разумеется, матушка не могла не припомнить то, что Кеару был сыном её мужа от другой женщины — младшей жены, происходившей из незнатной семьи и никогда не пользовавшейся в доме столь обширными правами, какими обладала старшая супруга, но сумевшей внушить отцу Тамисы неподдельную страсть.
— Поход, — скривила губы Тамиса. Её вдруг охватила жгучая тоска, которую она обычно глушила вином и служением своему богу. — Едва ли так можно было назвать отправку за океан двух обречённых женщин и мальчишки… Уходите, матушка!.. Я распоряжусь, чтобы вам дали зерна. Но сейчас — уходите… Пока мне не захотелось вас ударить.
***
Когда Вивьен преступила порог камеры Тийи, та сидела на краешке койки, не поднимая глаз.
Но стоило двери за Вивьен захлопнуться, а ключу повернуться в замке, как Тийя стремительно бросилась к хозяйке. Упала на колени и прижалась сухими горячими губами к её запястью.
— Госпожа, госпожа, — уловила Вивьен еле слышный шёпот, растерянно глядя, как вздрагивают тугие чёрные кудряшки на затылке Тийи. — Госпожа, простите, простите!
— Тийя, — пробормотала Вивьен, не решаясь отнять у той свою руку. — Тийя, ты что?.. Тебе не нужно просить прощения, глупая.
— Госпожа, я виновата… Я подвела вас, ослушалась! — в голосе Тийи появились надрывные нотки. — Я не хотела, госпожа! Но я испугалась!.. Так испугалась, что вы… В-вы…
— Тише, прекрати!.. Прекрати, Тийя, пожалуйста! — растерянно попросила её Вивьен.
Но Тийя только что-то скулила — всё жалобнее и бессвязнее.
Тогда Вивьен, не зная, что ещё сделать, сама опустилась на каменный пол рядом со своей подопечной. И, вздохнув, крепко обняла её, уткнувшись лицом в шуршащий рукав всё того же оранжево-персикового платья. Почувствовала, что глаза неудержимо начало печь от слёз, а мгновение спустя — то, как сильные руки Тийи обвили её в ответ.
Так они обе сидели с пару минут, а возможно — куда меньше или больше. Вивьен не взялась бы сказать в точности. Но зато наверняка знала, что ей, пожалуй, впервые с той страшной схватки в купальнях стало немного спокойнее.
Наконец, подняв голову и встретившись с непроницаемым взглядом чёрных глаз Тийи, Вивьен сказала, не выпуская её из объятий и невольно радуясь, что та тоже не спешила разжать руки:
— Я ни в чём не виню тебя, Тийя… Ни в чём, слышишь?.. Какую бы магию ты ни использовала, мы обе живы только благодаря ей. И я стану помнить, кому обязана жизнью, до самого последнего дня, который проведу на этом свете. А ещё просто запомни, что я вытащу тебя отсюда… Вытащу, что бы мне ни пришлось для этого сделать. Ты мне веришь, Тийя?
— Да, госпожа.
— Лучше просто: «Да, Вивьен». Хорошо?
— Хорошо… Вивьен. Хорошо.
========== Глава 12. Долги и тайны ==========
Рихо неторопливо шёл впереди своего маленького отряда по главной — и единственной — улице поселения Детей Милости. И чувствовал, что тёплый утренний воздух словно бы сгустился от напряжения над скромными деревянными домиками и окружавшими их хозяйственными постройками.
За годы службы Рихо приходилось видеть, как Гончих встречали очень по-разному. Иногда благоговейно и восторженно, иногда — требовательно и недоверчиво, а случалось — и презрительно. Но такой плохо скрываемой ненависти на лицах мужчин и животного ужаса в глазах женщин, поспешно скрывавшихся при появлении чужаков, он не замечал ни разу. Даже в ташайских деревнях церковников принимали спокойнее, а тут буквально в воздухе висело ощущение, что из-за ближайшего угла им в спины полетят камни или что похуже.
Идя к дому главы общины, Рихо очень жалел, что у него не имелось дополнительной пары глаз на затылке. И упорно пытался прогнать из головы мысль о том, что за убийство восьмерых Гончих во главе с офицером Церковь, конечно, поселение Детей Милости с землёй сравняет, но ни рядовых, ни его самого уже точно не воскресит. А смерть, очень желанная когда-то, теперь такой вовсе не казалась, и причин на то хватало.
О Детях Милости Рихо знал не слишком много. Тонкости ложных учений всегда больше занимали Габриэля. Он любил спорить с сектантами, между делом выпытывая нужную информацию и заодно доводя их до бешенства.
Рихо же привык просто полагаться на указания высших иерархов. Еретики, признанные опасными, подлежали уничтожению, безобидные — всего лишь надзору. Дети Милости особо зловредными и агрессивными не считались. Пусть они отрицали человеческую природу Двоих, считали жизнь за пределами своих общин «греховной», но на власть Тирры или светских монархов не посягали, за что те платили им снисходительностью.
Вот только сейчас Рихо общепризнанное миролюбие Детей нисколько не утешало. Он понимал, что в глухих уголках колоний всё предстаёт в ином свете, чем по ту сторону океана.
