— Чёртова штуковина, и привёз же её кто-то! — А когда Дагрун подняла взгляд от книги, спросил: — Ты хотя бы знаешь, что нам с ней делать, когда найдём? Не хотелось бы превратиться в такое же… убоище, как тот чародей!
— Обычных мер предосторожности вполне хватит, — пожала плечами чародейка. — Голыми руками не хватать, а лучше — брать только в перчатках из кожи морского змея. Ну, и перевозить в шкатулке из белопламенной стали. В остальном Звезда не так опасна. Хранили же её Эррейны у себя и щупальцами не покрывались. А чародей… Думаю, он вёз артефакт на себе через океан, чтобы замаскировать его магию собственной.
— Надо быть полным идиотом, чтобы согласиться на такое, — хмыкнул Асторре в ответ, потягиваясь в своём любимом кресле, обитом мягкой фиолетовой кожей. — Либо — фанатиком, что тоже, конечно, не исключено. Но всё-таки, у тебя нет предположений, зачем штуковина ташайцам?
— Никаких, — покачала головой Дагрун. — Никогда не интересовалась соланнскими артефактами.
— Кеару, похоже, что-то знает о Звезде. Во всяком случае, он мне так написал. Ладно, завтра они с Хейденом прибудут сюда, тогда и будет время мальчишку расспросить.
— Предупредите ташайца, чтоб он был поосторожней, командир. После того, что произошло в эллианских купальнях, горожане слишком злы на туземцев. Я слышала, одну дикарскую девчонку уже забили до смерти где-то на окраине — подумали, что она змеиная жрица, — в тёмно-серых глазах Дагрун читалась тревога.
И Асторре отлично понимал, почему она забеспокоилась. Магов мидландцы любили не больше чужеземцев и, начав с дикарей, вполне могли перейти на чародеев. Пусть даже саму Дагрун и защищала воля Церкви, но разъярённой толпе это едва ли получилось бы растолковать.
— Не волнуйся, — сказал Асторре, легонько сжав запястье собеседницы. — Второй Эдетанны с растерзанными на площадях магами в Хайнрихштадте не будет. И ташайцев просто так убивать здесь не станут. Это дело Церкви — разбираться, кто из туземцев заслуживает смерти, а не всяких выблядков из подворотен.
— Гончие станут защищать дикарей от мидландцев, командир? — уголок рта Дагрун дёрнулся вверх. — Губернатор не назовёт это вмешательством в дела светских властей?
— Губернатор уехал охотиться на горных козлов. Самая подходящая для него компания, — ухмыльнулся Асторре. — А когда вернётся, надеюсь, уже всё уляжется.
— Не заиграйтесь с имперцами. У них острые зубы — вспомните хотя бы убийство кардинала Фиенна.
Всё-таки Дагрун, какой простой и понятной она бы ни казалась Асторре, сражаясь с ним бок о бок или разметавшись обнажённой в его постели, оставалась истинной чародейкой Ковена. Умной, коварной и умеющей ранить словами не хуже, чем заклятьями… Даже когда она сама об этом не подозревала.
Но сейчас Асторре нашёл в себе силы ответить всё с той же спокойной усмешкой:
— Вот его я им ещё точно как-нибудь припомню, — и тут же добавил: — Не стану тебя задерживать, Дагрун. Ближайшие дни у нас наверняка выдадутся весёлыми, так что советую выспаться. Ну, или отдохнуть как-нибудь поинтереснее.
— Благодарю, командир, — в ответ Дагрун наградила Асторре такой ослепительной улыбкой, что он едва не предложил ей задержаться в кабинете.
Но, поразмыслив, не стал делать этого сегодня, когда на губах ещё ощущался вкус поцелуев Исар, как всегда, ускользнувшей из его дома не попрощавшись.
Вместо этого, когда дверь за Дагрун захлопнулась, Асторре подошёл к окну, за которым успела сгуститься ночная тьма. Опёршись бедром о подоконник, вытащил из-за ворота овальный золотой медальон на длинной цепочке. И, раскрыв вещицу, принялся разглядывать помещённую в неё миниатюру. Изученную до каждого мельчайшего штриха, но всё равно заставлявшую сердце каждый раз при взгляде на неё сжиматься от боли.
С портрета на Асторре смотрела со странной гримаской — не то смущённой, не то любопытствующей — совсем юная девушка, ещё почти ребёнок. Её худощавое смуглое личико с мелкими чертами казалось не особенно привлекательным, было в нём даже нечто болезненное, но выразительные тёмно-карие глаза придавали ему своеобразную прелесть. А вот густыми чёрными локонами, ниспадавшими на узкие плечи, могла бы гордиться любая красотка. Художнику отлично удалось передать их пышность и блеск.
Асторре прекрасно помнил, что его племянница всегда любила, к неудовольствию своей матушки, носить волосы распущенными. Берениче терпеть не могла модные эллианские причёски из множества кос, увитых лентами и жемчужными нитями, заявляя, что от них раскалывается голова. И замысловатых нарядов тоже не любила, предпочитая самые простые, лёгкие платья, что ей — тоненькой и хрупкой — удивительно шло… Даже и без взглядов на портрет Берениче Асторре до сих пор помнил каждую её чёрточку и каждый жест. То, чему она радовалась, что злило её, а что — огорчало.
