Через час, чисто вымытый, он уже лежал в своей постели в комнате при кухне, постепенно забывая о своих утренних приключениях. За стеной слышался стук ножей, доносились голоса мужские и женские. К вечеру в харчевне появились посетители. Но все это уже не имело отношения к Андрею. Его мир в этот вечер сжался до размеров кровати, в которой он лежал. Пожалуй, впервые за последний год он ощущал себя в полной, можно сказать, абсолютной безопасности. И это, несмотря на боль от ушиба, на снова напавший на него озноб. Он чувствовал себя дома! Чувствовал не умом, а каждой клеточкой своего организма, всем телом.
Соответственным ощущениям был и сон, который начал ему сниться сразу, когда после купания он лег в чистую, пахнувшую свежим сеном постель. В этом сне не было места войне, Наполеону, Савари, лошадям и оружию. Вместо них была весна, было солнце и была речка. Вода в речке была еще очень холодной, вызывала дрожь во всем теле.
Озноб, с которым невозможно справиться, без того, чтобы солнце не поднялось бы повыше. Но солнце не торопится. Оно медленно ползет по небосводу. Становится теплее, еще теплее, и дрожь начинает отступать. Солнце в своем небесном движении переходит какую-то невидимую черту, и наступает мгновение неистового блаженства, в котором, кажется, навсегда исчезают все горести и проблемы.
Сон кончился, оставив после себя ощущение счастья. Андрей открыл глаза и увидел себя в объятиях Жозефины. Весело улыбаясь, хозяйка харчевни смотрела на него, как на собственное творение:
— Ну, что? Согрелся, наконец?
Вместо ответа Андрей крепко прижал ее к себе.
Последующие насколько дней Андрей провел, как во сне. Ласковая хозяйка, вкусная еда и сон. Много сна. Озноб больше не возвращался к нему, да и рана на голове беспокоила все меньше и меньше.
В одну из ночей Андрей проснулся оттого, что в постели вдруг стало холодно. Он открыл глаза и увидел Жозефину сидящей на табурете перед маленьким зеркалом. По сторонам зеркала горели свечи. Глядя в зеркало, Жозефина что-то раскладывала перед ним, произнося при этом какие-то слова.
— Колдует, что ли? — подумал Андрей, но тут же догадался: гадает на картах.
Андрей уснул, а утром от веселости Жозефины не осталось и следа.
— Уйдешь ты от меня скоро, — произнесла она, глядя, как Андрей, сидя в постели, уплетает принесенный ею завтрак, — а лучше бы остался. Карты говорят, что здесь тебе на роду написана долгая жизнь. Старовата я для тебя. Но это ничего. Лет через пять дочка подрастет, выдам ее за тебя, деток нарожаете, а я нянчить буду. Пока же со мной перебьешься, не соскучишься. Мужик мне позарез нужен. По хозяйству, да и так, тоже.
— Карты говорят, — продолжала она, — если от меня уйдешь, то сгинешь скоро. Сабля и пуля тебя не возьмут, а вот воды и холода тебе бояться надо. Да, что я такое говорю!
На глазах у Жозефины появились слезы. Она схватила поднос с пустыми тарелками и убежала на кухню.
Остаться здесь навсегда. Такая мысль Андрею в голову не приходила, как не было у него в эти дни и мысли, чтобы уйти отсюда. Как же такое могло случиться! Он, человек долга, заложник чести, выполняющий свою миссию, вдруг, забыл обо всем на свете, и при этом счастлив безмерно! Как такое могло с ним случиться? Объяснить такое можно было только хорошим ударом по голове, ничем другим.
Удар этот, однако, показал, что есть или вполне возможна другая линия жизни. Вот такая, тихая, незаметная. Жена, дети, скотина, хозяйство. Изо дня в день одно и то же. И чем это плохо?
Сам себе, а кому еще надо было отвечать на этот вопрос, Андрей объяснил все это примерно так. В жизни много путей. Не один и не два, а гораздо больше. Наверное, под давлением обстоятельств, можно перейти с одного пути на другой. Вот стал бы он после удара по голове калекой, хочешь не хочешь, остался бы здесь навсегда, если бы его в таком виде взяли. Но по своей воле сойти с намеченного пути, имея обязательства перед тем же Симоном, что ждет его в Париже, перед Закревским, Барклаем-де-Толли, наконец, перед собственным отцом! Ну, нет, увольте!
Вечером, когда Жозефина, выпроводив посетителей, пришла к нему, он сказал:
— Прости меня, неблагодарного. Постарайся понять, я солдат и должен упокоиться в своей могиле, где бы она ни была. Помнить тебя буду, пока жив.
Утром, когда Жозефина прихорашивалась перед зеркалом, Андрей достал из под матраса свой пояс с золотыми монетами. Высыпал их на простыню и поделил на три части. Одну часть положил обратно, а две отдал Жозефине, сказав:
— Это тебе и дочке. А мне добудь сапоги и куртку.
Деньги это были большие, а по здешним понятиям просто огромные. Купить на них можно было несколько таких заведений, как эта харчевня.
Ушел Андрей из гостеприимного местечка ранним утром. И Жозефина держалась молодцом. Не омрачила слезами прощание. Молча поцеловала Андрея по-матерински в лобик, сотворила крестное знамение и ушла с крыльца, чтобы отреветься вволю, пока дочь еще спит.
