Земля Бранникова полностью

Что уж говорить о приезжих?! За Чернышевым велась постоянная, тонко организованная негласная слежка, однако компромата, за исключением пьянства и беспорядочных связей с женщинами из самых разных слоев общества, пока не обнаруживалось. Не мог не заметить Савари и появления в Париже корнета Славского. Досье на него уже давно лежало на его столе. Сегодня он сам наблюдал встречу корнета с Чернышевым. Встреча как встреча. Дурачились, пили. Потом уехали одновременно, но не вместе. Как доложило наружное наблюдение, каждый в своем экипаже. Разъехались по домам.

— Надо взять под наблюдение Славского, — подумал Савари, вернувшись тем же вечером в свой кабинет:

— Может быть, мальчишка и вправду приехал сюда учиться, чего не бывает? А может быть, это только прикрытие.

Не исключал Савари и того, что Славский может оказаться полезным и ему самому. Аристократ, вхож во многие дома, в том числе, наверное, и российского посла. Небезынтересно. Впрочем, вербовать этих аристократов, замучаешься. Мнят о себе много. Деньги их, видите ли, не интересуют. Честь для них — превыше всего. Пьянствовать, проигрываться в карты и волочиться за каждой юбкой им честь не мешает. Лучше всего вербовать аристократов, когда они проигрываются в карты. Карточный долг для них — тоже долг чести. Вот и приходится им иногда выбирать, какую честь сохранять, ту или эту. Правда, и стреляются при этом часто. Ну, это уж их проблемы.

В тот же вечер Савари дал команду взять под наблюдение корнета Славского. Пока на неделю.

Рапорт о наблюдениях за Андреем Славским, поданный министру через неделю, содержал мало интересного. Трижды за неделю посетил университет. Каждый раз проводил там от шести до восьми часов. Дважды был на приемах у господ, не имеющих отношения ни к военным делам, ни к политике. Ездил верхом тоже два раза в сопровождении слуги. Один раз катался в коляске по Парижу, осматривал старинные дворцы и соборы. Ну, просто ангел, а не юноша.

В конце рапорта была сделана приписка:

— Слуги у Славского люди странные.

Что означала эта фраза, было непонятно. Пришлось вызывать сыщиков, проводивших наблюдение. Те пояснили, что слуги Славского, двое мужчин лет тридцати пяти — сорока, люди крепкие, к оружию привычные, хорошо говорят по-французски, приехали из России вместе с барином.

— Что же в них странного? — удивленно спросил Савари. Сыщики замялись, а один из них сказал:

— Уж очень они, господин министр, на французов похожи, не отличишь. Обычно иностранец, особенно русский, как он ни оденется, а все равно видно, что не француз, а этих в толпе ну никак не выделишь. Мы-то, уж знаем!

— Продолжать наблюдение, — приказал министр, потом добавил: до Рождества продолжать!

На следующий день министра посетила дама. Она непринужденно чмокнула министра в щеку и уселась в кресло, приготовившись слушать. Но министр был краток:

— Вы только что вернулись из Петербурга, мадемуазель. Я читал ваш рапорт. Неплохо написано. Хотел бы послушать ваши личные впечатления. Меня интересуют детали. Настроение в обществе среди военных, среди обывателей. Как относятся к французам, живущим в городе.

— О, ваше превосходительство! — защебетала дама, — Я в восторге от Петербурга, но дорога назад была несносна.

Морозы, дурные дороги, пьяные ямщики, грязные гостиницы. Это ужасно! Вздохнула с облегчением только после Варшавы. Только оттуда начинается Европа, а Россия — это Азия, хотя Петербург — тоже Европа, или почти Европа.

— Мадам, меня не интересуют ваши впечатления от дороги, и не называйте меня «ваше превосходительство». Вы же знаете, что у нас это не принято! — перебил ее Савари: говорите о жизни в Петербурге.

— Извольте, сударь, — дама кокетливо повела плечами и стала вполне толково рассказывать, что в Петербурге поголовно все без ума от Наполеона, местных французов буквально носят на руках. Один из гувернеров сказал как-то, что в молодости служил под началом Наполеона, когда тот еще был только лейтенантом. Так его потом просто затаскали по гостиным, чтобы он рассказывал о первых подвигах нашего императора. Я сама слушала его несколько раз. Его рассказы с каждым разом становились все длиннее и подробнее.

Говорят в Петербурге и о возможной войне, но считают, что она маловероятна, что нам нечего делить. Мы слишком далеко друг от друга, — дама на мгновение умолкла, вопросительно посмотрела на Савари, тот слушал внимательно, и она продолжила:

— Вообще русские, как дети. До ужина они солидно толкуют о ценах на хлеб, о вооружении войск, об опасностях войны с таким прославленным полководцем, как Наполеон, а когда выпьют, начинают кричать, что разобьют его в первом же сражении.

— Вот тут поподробнее, пожалуйста! — попросил Савари.