К вечеру обоз снова тронулся в путь. Район этот еще был в зоне действия немецкой авиации, но ночь надежно защищала путников от нее. К утру обоз староверов подошел к небольшому городу. Они начали обустраивать лагерь, а подвода с Иваном, освобожденная от основного груза, направилась в город искать госпиталь, который нашелся быстро.
Госпиталь, как и большинство подобных заведений в то время, был военным и полон ранеными. Гражданских здесь не брали, и медсестра, из сострадания записала Ивана рядовым. К вечеру доктор его осмотрел, признал оказанную ему староверами помощь вполне профессиональной и оставил в покое. Еще через пару дней Иван начал вставать и быстро пошел на поправку.
При выписке из госпиталя, примерно через три недели, опять возникли затруднения с гражданским статусом Ивана. По одним документам он был железнодорожником, гражданским лицом, но поступил в госпиталь как солдат.
Особист при госпитале категорически отказался считать Ивана гражданским лицом:
— Написано «солдат», значит должен возвращаться в строй. И точка, — заявил он.
Его слово было последним в этом споре. Так Иван стал солдатом, рядовым пехотного полка, и уже в середине декабря принял участие в боях за Москву. Там он и погиб, видимо, уже в конце декабря. Никаких подробностей его гибели узнать не удалось.
Спустя несколько дней после поездки в Версаль. Симон, подавая барину завтрак, не ушел, как обычно, сразу на кухню, а вежливо произнес:
— Ну, вот, начинается наша работа, сударь.
Андрей удивленно посмотрел на него. Хотя слуги и были рекомендованы ему в Петербурге, он все же воспринимал их как охрану, кучера, повара, лакея, как вспомогательную силу, что ли, но уж не как соратников, равных ему по значимости. Ему удалось не показать своих эмоций, и он спросил:
— О чем вы, Симон?
За него ответил Денис, который тоже оказался в комнате барина:
— За нами начали следить, сударь. Смотрят за домом постоянно, с двух сторон. Следят за Симоном, когда он ходит в лавки и на базар. Расспрашивают о нас соседей и лавочников. Да и когда мы с вами выезжаем из дома, кто-то все время следует за нами.
— Что же нам делать? — невольно вырвалось у Андрея. — А ничего, сударь, — ответил Симон. — Мы-то с Денисом не в первый раз на такой службе. Поэтому нас и отправили вас прикрывать. Действуйте как ни в чем не бывало. Ничего такого особенного вы пока не делаете, так что и опасаться нечего. Только имейте в виду, скорее всего, в самое ближайшее время около вас кто-то начнет крутиться. Может мужчина, может женщина, а может быть и целая компания. Тут уж надо будет держать ухо востро!
Последнее воскресение перед Рождеством выдалось в Париже холодным, но ясным и солнечным. Андрей приказал оседлать коня и отправился на Елисейские Поля размяться. Влившись в поток всадников и открытых экипажей, он сделал несколько кругов, раскланиваясь со знакомыми, иногда переговариваясь с ними на ходу.
Странно ему было видеть такую зиму. Вспоминался заснеженный Петербург, где в это время господствовал белый цвет, изредка подчеркиваемый черными стволами деревьев, коваными решетками бульваров и гранитом цоколей зданий да пьедесталами памятников. Лучи солнца, постоянно скрывающегося за тучами, не достигали земли, а, значит, не было и теней. Зимой ему всегда хотелось, чтобы пейзаж поскорее ожил. Глазу хотелось зелени, игры красок, света и тени. Но приходилось ждать весны. С ее наступлением мир оживал. Как бы в искупление за зимнюю тьму, наступали белые ночи!
Здесь зима была совсем другая. Сырая, дождливая, ветреная, листья с деревьев опадали, но трава, хоть и поблекшая, оставалась зеленой. Выпадающие изредка по ночам снежинки не покрывали траву. К обеду снег таял, как будто его и не было вовсе. А сегодня на Елисейских Полях в солнечный декабрьский день уже пахло весной.
Так, пустив коня шагом, лениво глядя по сторонам, размышляя о чудном климате Франции, Андрей медленно дефилировал вслед за одним из экипажей, в котором предавались неге такие же, как он, праздные господа. Медленная езда по кругу вскоре ему наскучила. Он собрался покинуть парковую зону, чтобы, прежде чем направиться к дому, проскакать немного рысью. Для этого надо было объехать несколько стоящих на обочине экипажей, пассажиры которых стояли рядом живописной группой и что-то бурно обсуждали.
Уже миновав их, Андрей вдруг понял, что там, среди нарядно одетой публики, он видел даму, лицо которой показалась ему знакомым. Он попытался обернуться, но его взгляд уперся в плотный строй всадников и экипажей, следовавших за ним. Повинуясь сиюминутному порыву, Андрей решил еще раз проехать по кругу, чтобы вернуться к месту, где заметил даму. Теперь он был твердо уверен, что не ошибся. Это была мадемуазель Лагарт, с которой он познакомился в имении графини Чарской.
— Не может быть, — думал Андрей, медленно возвращаясь к тому месту, — она должна была бы быть в Петербурге. Впрочем, что-то могло за это время измениться, что заставило ее вернуться. И что я ей сейчас скажу, зачем корнет Славский приехал в Париж?
