Не забыть, как мы отправились в загс, находившийся по ту сторону реки Гремучей. В тот день стояла на редкость солнечная погода. На реке тихо-тихо, не плеснет, не шелохнется ни одна волна, только за судном ревет шумный, пенистый бурун. Мы с Валентином в рубке катера. На мне новое платье и светлый габардиновый макинтош. Мне в тот день хотелось быть для него самой красивой, самой нарядной. Моя рука лежит в его руке. Из рубки видна заснеженная Ключевская сопка. Высокая, величественная, она ослепительно блестит на солнце, будто озаряет наше счастье. И все вокруг так красиво, так хорошо! Катер уходит от берега все дальше и дальше. Над нами, не отставая, вьются белоснежные чайки. Порой они пропадают за крутым гребнем буруна, затем вновь появляются из-за гребня, кренясь на ветру, и снова взмывают кверху. Там, в высоте, на секунду замирают, складывают крылья и бесстрашно бросаются в кипучий след катера, а потом вновь парят над рекой. Стоя рядом с Валентином, я восторгаюсь изящной небрежностью их полета. Кажется, я вот так же взмахну руками и полечу. Мне захотелось прожить так всю жизнь, без страха и сомнения, быть готовой в любую минуту броситься с головокружительной высоты в кипучую волну событий и снова взмыть над житейским морем.
О, я тогда и в самом деле чувствовала за своей спиной крепнущие крылья. Как хорошо мне было стоять около Валентина! Взгляд его был устремлен вперед. На моих губах блуждала улыбка. Наш катер несся быстро-быстро. Валентин неожиданно повернулся ко мне и спросил взглядом: «Тебе хорошо?» Я посмотрела на него и тоже ответила взглядом: «Очень. Я так счастлива!»
Взволнованная, я полчаса спустя переступила с Валентином порог Усть-Гремучинского загса. Конечно, загс на Камчатке не похож на Ленинградский дворец бракосочетаний — всего-навсего маленький, простой, рубленный из бревен домишко. Даже не верилось, что в этом невзрачном здании зарегистрируют наше счастье. И тогда еще мелькнуло в голове: «А зачем вообще люди регистрируют свое счастье, зачем каким-то казенным бумагам доверять большие чувства?..» Но закон остается законом…
Нас с Валентином в домишке не ждали ни ковры, ни музыка. Заведующий загсом, седой камчадал в черном костюме, прищурив узкие раскосые глаза, долго вглядывался в наши лица, доверчиво обращенные к нему, седому человеку, представляющему сейчас закон, старался как бы проникнуть в самую затаенную глубину наших сердец, потом после долгого раздумья торжественно произнес:
— Дорогие жених и невеста! Сегодня вы соединяете свои жизни в один прочный союз, основываете новую семью. Помните: каждый из вас — со своим характером, со своими привычками, а это значит — вас ждут и радости, и заботы, и споры, а может быть, и беды…
Признаюсь, меня тронули его слова, лишенные всякой казенщины.
— Вы доверяете друг другу самое большое богатство — свое счастье, свою молодость, — продолжал он. — Хотелось бы сказать вам словами поэта:
Я не сразу вспомнила, чьи это слова. Были они до боли знакомы, и я напрягала память, чтобы вспомнить их автора. Щипачев! Да-да, Щипачев. Мысленно я вновь и вновь повторяла так полюбившиеся слова: «А песню нелегко сложить…» Сама того не замечая, я невольно задумалась. Задумалась не столько о себе, сколько о человеке, стоявшем передо мной. Камчадал жил когда-то в чуме, спал на оленьих шкурах, а теперь читает Щипачева. Смотри, как мудр, как поднялся! Было что-то трогательное в его отцовской седине. Пока он оформлял документы, я по-прежнему стояла в задумчивости.
— Достань семьдесят пять копеек, — незаметно толкнул меня локтем Валентин.
— Почему семьдесят пять? — удивилась я.
Валентин и заведующий загсом рассмеялись.
— Потому, что свидетельство о нашем счастье стоит рубль пятьдесят, деленное на два — семьдесят пять! — потрясая передо мной небольшим листком бумаги, торжественно произнес Валентин.
Я растерялась:
— Но у меня нет с собой денег…
Заведующий загсом улыбнулся, похлопал меня по плечу, потом похлопал Валентина, положившего на стол полтора рубля, и сказал:
— Все хорошо, идите и будьте счастливы.
Всю дорогу до катера Валентин шагал рядом со мной молча, изредка пожимая мои пальцы, покоившиеся в его горячей ладони. В такие минуты мы останавливались и радостно смотрели друг другу в глаза.
Тогда напиток из чаши нашего счастья еще не отдавал горечью.
Река перед нами плескалась улыбчиво, с какой-то мудрой, ласковой добротой. Белый катер мчался — водяные крылья вразлет, нос поверху. Того и гляди — взмоет над берегом и улетит. Бурун из-под винта, казалось, кипел еще веселей, расходясь в обе стороны: один вал катился к левому берегу, другой — к правому. Оба вала похожи были на бесконечный ряд прожитых дней. Одни из них были хорошими, другие — плохими.
