Мне хотелось, чтобы он поговорил со мной. Я до сих пор была под впечатлением первой встречи с начальником порта. Понравился он всем нам за деловитость и откровенность. «Вот мировой дядька!» — восхищались им все приехавшие со мной панинцы. Но сейчас Булатов, столкнувшись со мной в дверях рубки, не попытался даже пошутить.
Я вышла на палубу, стала у леерного ограждения. Рядом сидели ребята. Я невольно прислушалась к их разговору.
— Так будешь переходить в порт?
— Я уже тебе сказал — подумаю. — Слишком долго думаешь.
— Приходится…
— Знаешь, ты не мудри, — скоро зима, на рыбе много не заработаешь, а в порту твердая ставка; потом курсы будут разные — крановщиков, шоферов, судоводителей.
— Хватит заливать-то.
Я хотела поддержать первого парня и подтвердить, что курсы действительно будут, но что-то остановило меня, я решила выждать и послушать разговор дальше.
— Никто не заливает, сам хозяин обещал.
— Хозяин! — с ехидцей проговорил другой. — Хозяин мягко стелет, да жестко спать. Знаю я его. На техбазе заворачивал, а потом перешел в порт. Ишь ты, напялил мичманку, нацепил краба — пожалуйста, моряк!
Я сразу поняла, о ком идет речь. Ведь директором техбазы до организации порта работал Булатов. Видать, булатовские косточки перемывают хлопцы.
— И чего ты невзлюбил его, чего взъелся? Хозяин он и в самом деле неплохой.
— Хозяин! — не унимался желчный, чем-то понравившийся мне парень. — Он тут, поглядишь, действительно хозяин: что хочет, то и делает.
— Ну, это ты брось! Как будто сам не работает он: и днюет и ночует в порту, и когда только спит! С пяти утра уже носится по причалам, ни один диспетчер не угонится за ним. А потом возьми другую сторону — как старается он насчет заработка для работяг. Кровь из носу, а грузчика не обнесет рублем.
— Вот-вот, ты прав, — еще ехидней сощурился хлопец. — У него, брат, легко ничего не отколется. Действительно, кровь из носу — по ночам заставляет гнуть спину. На износ берет. А все из-за рубля. Ты скажи: есть у тебя сознание, ради чего ты ишачишь?
Парень явно был обескуражен и не смог ничего ответить своему противнику. Я не знала, чьей держаться стороны. Казалось, и тот и другой правы, а потом, что, если этот, первый, перешел в порт только из-за заработка и из-за того, что зимой ловить рыбу куда трудней, чем работать в порту?..
Катер наш тем временем подходил к барам. Видно было, как река яростно сшибалась с океаном. Бедовое место! Я бросила взгляд на рубку. Рядом с капитаном у штурвального колеса стоял Булатов, покрасневший, злой. Я поняла — он слышал разговор парней. А они, не подозревая этого, продолжали спор:
— Я не говорю — работает он, может быть, и много, но и кровушки нашего брата не жалеет, за человека не считает портовика, чуть ли не в каждом видит лентяя, симулянта, а иногда и того хуже. Вспомни-ка: для красного уголка техбазы купили на наши профсоюзные деньги магнитофон и киносъемочную камеру, так Булатов все забрал себе домой, — мол, не испортили бы работяги дорогих вещей. А ты поспрошай у ваших там, — наверно, уже прикарманил он эти штуковины при передаче дел рыбаков морякам. Профсоюзы-то разные…
Я сделала шаг вперед и едва не оборвала критикана — да как он смеет порочить хорошего человека! Но спорщики не дали мне и слова выговорить.
— Так все-таки пойдешь работать к Булатову? Я завтра перехожу в общежитие порта.
— Через годик, когда его не будет, может, и пойду.
— А если он и тогда будет?
— Посмотрю.
— Ну и тип же ты — хочешь на все готовенькое пришвартоваться.
— Не скули. Я не могу с ним работать, вот и все.
— Ну и катись!..
В это время катер уже подходил к причалу порта. На палубе появился нахохлившийся Булатов. Валко шагнув к парням, он зыкнул на того, кто нелестно отзывался о нем:
— В таких подонках, как ты, не нуждаемся… И через год к порту близко не подходи, и через два, а увижу, что на моих катерах шастаешь, — за борт спущу.
— Глядите, товарищ начальник, как бы вас не спустили. На Гремучей скользкие бережка!
Булатов, гневно сверкая глазами, сошел на берег, за ним сошла и я. Парни задержались на катере.
У причала — горы клепки, бочек, соли. Грузчики укладывали клепку из баржи в штабеля. Булатов, очевидно на минуту забыв о неприятной стычке, сразу очутился в родной стихии: остановился и, как я заметила, с наслаждением вдохнул смолистый запах свежего дерева. Лицо его от этого сразу подобрело. Семен Антонович взял связку клепки, подержал, любовно разглядывая, лаская взглядом каждую дощечку.
— Хороша! — сказал он и подбросил связку на руках. — Сколько прибыло барж? — спросил он у приемосдатчицы.
— Две.
— Ну и молодцы. А вы, хлопцы, поживей выгружайте. Причалы надо освобождать.
Он долго еще ходил по берегу, любовался добротной клепкой, видно, никак не мог надышаться ароматом свежих досок. Так наслаждается запахом хлеба нового урожая хозяин поля, знающий цену большому труду. Что ж, пожалуй, это так: Семен Антонович работает на севере давно, понимает, чем живет голубая нива, как нужны рыбаку тара и соль, как ждут их где-нибудь в Олюторке или бухте Лаврова.
