Бедный «Краб» натужно, по-стариковски кряхтел, резко скрипели снасти, его бросало, как щепку, и мы не могли ничего поделать: паруса не подымешь, а машина… да что это за машина — восемьдесят лошадиных сил! И смех и грех, она годна только при швартовке. Измученные бесконечной качкой, мы не можем уснуть. «Краб» раскачивается, как маятник. Взмах — и меня и маму сбрасывает с койки на пол. С трудом улеглись — и вновь наши мучения повторяются.
Для того чтобы умыться, нужно одной рукой держаться за переборку, а другой ловить воду — струя воды в такт качке гуляет по всей раковине.
Только на пятые сутки утром ветер немного ослаб, я с помощью мамы вышла на палубу и сразу же бросилась на чье-то свободное место в палатке.
Понемногу начали приходить в себя. Подошел к нам весь в синяках Прасковья Федоровна. В бане ему не за что было держаться, да и одной рукой не больно-то удержишься.
Выяснили — продуктов, кроме сгущенного молока, нет: ведь брали их на двое суток, а пришлось идти уже четыре дня, и неизвестно, сколько пройдем еще.
— Жаль, блинные да пирожковые тучи прошли мимо. Не попало нам! — зубоскалил Сашка.
Но мир, как говорится, не без добрых людей — команда поделилась с нами своими запасами.
К концу пятых суток вдали показался какой-то мыс.
— А вот и Африка! — воскликнул наш капитан.
Мы переглянулись: с чего бы это вздумал шутить старый моряк? И так едва живы.
— Какая Африка? — спросила Аллочка. — Неужели мы сбились с курса?
Капитан ухмыльнулся:
— Курс верный — Африка! Вот, посмотрите.
Мы начали вглядываться в туманные берега, а капитан раскинул на трюме карту:
— Пожалуйста!
Я заглянула в карту и вижу — точно, мыс Африка. Вот те и на! Оказывается, на восточном побережье Камчатка есть мыс с таким странным названием. «Какой чудак окрестил эту холодную землю Африкой? — думала я. — Наверно, в припадке злой тоски пришла кому-то в голову такая блажь. Африка! Не хватает только львов и крокодилов!»
— Ох, и загорим! — восторгался Сашка Полубесов.
— Загорите! Как бы не пришлось, вроде того цыгана, шубу покупать, — огорошил его капитан. — Здесь бывают годы, когда в мае такая метель завернет — носу не высунешь на улицу. Африка!..
Мыс вскоре остался позади, взяли курс на маяк Усть-Гремучего.
Отдыхая от шторма, мы все время находились на палубе. Туман растаял. Приятно было смотреть на приближающийся долгожданный берег.
Аллочка, позеленевшая, как и я, от качки, увидев вдалеке ослепительно-белые горы, покрытые вечным снегом, повернула голову немного влево: ребята показывали на Ключевскую сопку.
— Божественно, восхитительно! — воскликнула она.
Все рассмеялись. «Восхитительно!» А кто проклинал час своего рождения, когда попал не на комфортабельный теплоход, а всего лишь на небольшую шхуну?..
Мы вошли в устье реки через знаменитые бары́. В том месте, где река Гремучая встречается с океаном, даже в самую тихую погоду сшибаются, ревут на ветру высокие вздыбленные волны. Вот их-то и называют барами.
С обоих берегов реки видны домишки, а среди них какие-то высокие узкие строения. Как потом выяснилось, это рыбокоптильни.
На берегу нас встречал начальник ЖКО порта.
— Начальник есть, а квартиры приложатся, — шутил он. Но квартир у него для приезжающих не было.
Поселили нас в палатке на берегу океана. Вошли в нее усталые, притихшие. Всего ожидали, но чтобы жить в одной палатке всем вместе — и девчатам и ребятам, — этого мы никак не предполагали…
— Да что же это такое? Мы ведь замерзнем! — раздался голос Аллочки.
В ответ ей Прасковья Федоровна заметил:
— А вы что, милая, думали, вам на Камчатке хоромы приготовили? Газ, камин и торшеры? Постройте сами — и пожалуйста, живите, а пока скажите спасибо, что хоть палатку раскинули.
Посредине палатки большой стол, рядом печка, а вокруг стола штук двенадцать топчанов. Жить можно.
Толя Пышный и Сашка Полубесов внесли свои вещички и начали пристраиваться на топчаны, да не где-нибудь, а возле самой печки. Ребята переглянулись, а меня разобрал смех.
— Чего это вы тут хозяйничаете? Да еще поближе к теплу подбираетесь! Помните, что в заявлении писали? «В жилплощади не нуждаемся».
— Писали, писали, помалкивай знай! — огрызнулся Сашка.
Потом все расселись на топчанах, усталые, голодные. Кое-кто стал раскладывать постели.
У Прасковьи Федоровны не было ни подушки, ни одеяла. «Как же ты будешь спать, чудак?» — подумала я. Но что с него взять — студент, только что окончил техникум, гол как сокол. Костюмчик да пальтишко — и ничего больше.
— Прасковья Федоровна, — сказала Лена, — спать-то на голых досках негоже. Возьми вот чистую дорожку, авось пригодится.
— Да вы не беспокойтесь, я к Аллочке пристроюсь, у нее перина есть, — отшутился парень.
Аллочка бросила в его сторону гневный взгляд.
Мама потрепала балагура за вихор и сказала мне:
— Галинка, отдай ему подушку и шерстяное одеяло, а мы как-нибудь обойдемся.
Пашка отказывался, не брал, но мама все-таки уговорила его.
— Ведь временно, пока не обзаведешься…
Мама и тут молодцом.
— Вот что, друзья, голову вешать нечего, разжигайте печку, надо что-то придумать насчет горячего, — проговорила она.
