Кроме нас на палубе «Краба» оказался еще один безбилетный пассажир — бухгалтер, едущий, как и мы, на работу в Усть-Гремучий. Познакомились. Звать его Павлом Федоровичем, а у нас уже свой Павел Федорович есть. Узнав, что на судне объявилось два Павла Федоровича, мама внесла предложение назвать второго Прасковьей Федоровной. Он не возражал, и прозвище это надолго прилипло к парню.
У Прасковьи Федоровны, крепко сбитого увальня, не было кисти левой руки, но, как потом мы узнали, он оказался хорошим футболистом.
Шхуна «Краб» далеко не комфортабельный теплоход, вроде «Руси». На «Крабе» никаких удобств. Но что нам до удобств — мы спешили к месту новой работы, и разве не все равно, как ехать и на чем ехать, — лишь бы скорее, скорее! Капитан мне и маме уступил свою каюту, механик — Аллочке и Лене, жене Лешки Крылова, а мужчины устроились на трюмном люке, раскинув палатку.
Прасковья Федоровна притулился рядом, на корме, в небольшом отсеке — в бане команды. Сначала все шло очень хорошо. При выходе из бухты подняли паруса. Погода стояла тихая, спокойная, ничто не предвещало шторма. Наконец-то мы собрались все вместе, и начались воспоминания о последних минутах в Панине.
Вспомнили, как нас провожали портофлотцы, а когда Толик Пышный начал рассказывать о том, как «пропал» Сашка Полубесов, все расхохотались. В Панине во время отхода «Приморья» произошло вот что. Ребята, расставаясь, выпили, а Сашка как только выпьет — море ему по колено.
Когда пароход отчаливал от пирса, Сашка чуть не вылез из иллюминатора (хорошо, что его удержали), а потом сразу куда-то исчез, и сколько ни искали парня на судне, нигде не могли найти, и уже решили, что Сашка все-таки, наверно, вылез через иллюминатор и остался в Панине, Каково же было наше удивление, когда на следующее утро на рейде в Углегорске, грязный, замерзший, появился перед нами Сашка и угрюмо спросил:
— В какой же каюте еду я?
Вид его был донельзя смешон. Оказалось, что он проспал в канатном ящике до тех пор, пока его не разбудили при подходе к Углегорску швартовщики…
День близился к концу. Начало немного покачивать. Обедом кок нас угостил с опозданием. Стол то и дело кренился из стороны в сторону, миска с наваристыми щами, словно лыжник с трамплина, летела на палубу. Пока мама ходила за тряпками, чтобы убрать разлившиеся жирные щи, в салоне образовался каток. Матросы не ходили, а, балансируя руками, катились к выходу. Вот и наш Прасковья Федоровна, по-видимому неважный конькобежец, шмякнулся с треском — аж задрожала палуба. Попытался было встать, но ему не повезло: шхуна сделала крен на борт, и Прасковья Федоровна оказался под столом. Ребята помогли ему встать, подняли травлю:
— Постарайся зимой, Прасковья Федоровна, научиться стоять на коньках. Умей держать баланс на скользком месте! Сегодня ты заработал первый приз!
Я не переношу качки. Пошла в каюту. Следом за мной — Аллочка и Лена. Мама осталась с ребятами в салоне. Потом она вошла в каюту и спросила: «Как ты себя чувствуешь?» Я сразу поняла, что на море что-то не совсем ладно.
— А в чем дело? — встревожилась я.
— Ожидается шторм, паруса спустили, и капитан жалеет, что вышел из бухты, — ответила она.
Я немного заснула, а когда проснулась, то даже не могла сразу понять, что происходит. Судно так качало, что трудно себе представить. Но ведь это были только цветочки… Потом океан будто бы взбесился: нас швыряло то на гребень волны, то бросало вниз, в темные водяные провалы. Вещи вышли из повиновения: непрерывно хлопала дверца шкафа, каталась по палубе банка-стул.
Шторм все усиливался. Утром мама вышла на палубу и скоро вернулась вся мокрая — ее окатило волной.
— Прошли за сутки всего двадцать восемь миль, — объявила она.
Ребята сидели в кубрике с командой, только Прасковья Федоровна остался в своей бане.
Ко мне зашел Лешка Крылов узнать о самочувствии. Какое там самочувствие! Я не могла произнести ни одного слова, а когда мама дала мне чашку компота, она словно вырвалась из моих рук со скоростью звука. Леша, облитый компотом, выскочил из каюты. Но всего удивительнее было то, что мама, которая никогда не видела моря, чувствовала себя отлично. Ребята на вторые сутки тоже слегли, а она ходит, помогает то одному, то другому. Команда и та удивляется. Ее прозвали «Бабушкой-капитаном».
Прошло трое суток. Очумевший океанище совсем взбесился. Твердолобые волны яростно бодали обшивку «Краба», все его изношенное тело содрогалось и охало. Ветер неистовствовал, набрасывался на вздыбленные косматые валы, рвал их в клочья, бешено сбивал с них пену. Соленые брызги водяной пурги летели над океаном с шипением и свистом, наполняли воздух, и дышать становилось совсем невозможно.
