Присутствовала там еще одна пара, одетая во все оранжевое. Они занимались расфасовкой и упаковкой «продукции» и по возможности уборкой. Под это дело им выделили четверть комнаты и две трети столешницы, на которой располагалось несколько черных пластиковых коробок и кипа плотных полиэтиленовых пакетов.
По пакетам они раскладывали нужные части тела и потроха, а затем герметизировали их с помощью какого-то устройства, напоминающего наперстки. Надетые на большой и указательный пальцы, они соединялись пластинкой, проходящей по изгибу между этих пальцев. Оранжевый прижимал ими края пакета, проводил так по всей их длине, и те надежно склеивались. Начиненные пакеты складывались в коробки. А коробки закрывались крышками и ставились под столешницу или рядом с ней.
Ненужные останки выбрасывались в металлический контейнер. За их транспортировку, видимо, и отвечал человек в красном.
Очкарик молча наблюдал за нами и ухмылялся. Он наслаждался нашим страхом, болью, отчаянием. И был очень доволен собой. Ведь это он не торопил нас и конвоиров, показав тем указательный палец, что означало: дайте им минуту. Это он позволил нам понаблюдать за леденящим душу конвейером смерти.
Когда же минута вышла, а эйфория спала, очкарик велел конвоирам слегка всыпать нам за простой. «Слегка» в их понимании, как оказалось, – это пара ударов прикладом в спину. Они свалили нас с ног, и, пока мы приходили в себя и поднимались, невозмутимый тележечник вернулся за новой партией отходов.
Не успели мы оправиться от одного наказания, как нас настигло другое.
Из-за наших якобы выкрутасов очкарик задал новый темп ходьбы – ускоренный, причем настолько, что, будучи скованными кандалами, мы постоянно спотыкались. Но не это бередило мою душу. Ее бередили мысли о нашей предстоящей казни, дополнившиеся еще кое-какими не менее жутковатыми: если на конвейере смерти все проходило тихо и слаженно, то откуда же тогда доносились эти истошные крики?
Долго гадать не пришлось.
Несясь как души по загробному тоннелю на встречу к Господу, что было не так уж и далеко от истины, мы практически проскочили камеру пыток, в которой было такое же окно, как и в конвейерной. Однако несколько кадров я все-таки успел запечатлеть в памяти. Да таких, что выглядели настоящим адом!
Комната освещалась тусклым красным светом. Посреди нее стояли четыре кресла, напоминающие стоматологические. С помощью металлических лент к ним были прикованы совершенно голые молодые люди. Два парня и две девушки. Ленты проходили по их голеностопным суставам, запястьям, грудным клеткам и шеям. И теперь я знал, почему они так надрывно кричали. Хотя лучше бы и дальше оставался в неведении.
В их тела втыкали еле светящиеся фиолетовым светом иглы, по длине превышающие велосипедные спицы. К иглам подсоединялись эластичные трубки или провода, ведущие в затемненную часть комнаты. На каждую жертву приходилось по две.
Подопытных я видел мельком, но симпатичная блондинка не старше двадцати попалась мне на глаза первой, и потому на ней я задержал взгляд чуть дольше. Одну иглу ей вогнали в шею, другую в область пупка. Похоже, двигать она могла только головой, а все остальное было будто парализовано. Перекидывая испуганный дикий взгляд с одного мучителя на другого, девушка рыдала и кричала. Она умоляла их не делать ей больно и отпустить. Но ее истеричные мольбы для того и не пресекались, чтобы услаждать уши садистов.
Да и неспроста они оставили дверь приоткрытой. Хотели, чтобы крики подопытных человеческих особей, над которыми извращались не люди, а долговязые гуманоиды, разносились по всему коридору.
Когда один из пришельцев обернулся, у меня аж дыхание перехватило, еще сильнее забилось сердце и начало трясти как в лихорадке. Не потому, что я испугался. Нет. «Этаж смерти» выбил из меня весь страх, ну или почти весь. Меня трясло от другого. От ярости! Ненависти! Отвращения! И от обиды за людей! Единственное, чего мне теперь хотелось, мечталось и жаждалось, – это уничтожить их всех до одного, этих мерзких долговязых тварей!
– Все, баламуты, пришли! – подходя к двери внушительных размеров, заявил очкарик. – Ох, какое счастье, наконец-то я от вас избавлюсь! И первым делом отправлю форму в химчистку. Если б вы только знали, сколько мне пришлось потрудиться, чтобы ее заполучить.
Сочувствия ищет, негодяй. Понимания. Он ведь столько трудился. Столько прислуживал. Стольких людей сгноил в этой преисподней во славу долговязых хозяев. Разве он не заслужил хотя бы чуточку признания? Конечно, заслужил. И будь мои руки посвободнее, я бы его с лихвой вознаградил.
– А зря! – не сдержался я.
– Что – зря? – повернулся он.
– Все равно скоро опять испачкается.
– С чего бы это? Чем?
– Кровью! Твоей кровью!
Очкарик содрогнулся, отчего очки съехали на кончик носа.
– Ну, это вряд ли, – бросил он слегка встревоженным голосом и, подтолкнув очки к переносице, обернулся к двери.
