Зато хлев, иначе это помещение и не назовешь, изобиловал человеческими особями. Девушками и женщинами, парнями и мужчинами, детьми и стариками. Здесь присутствовали люди не только всевозможных возрастных категорий и обоих полов, но и разных национальностей, вероисповеданий, цветов кожи. Хватило беглого осмотра, чтобы понять, на сколько «каст» в этом маленьком мирке поделились люди и почему.
Каст я насчитал четыре, и каждая занимала свою четверть хлева.
Первую я мысленно назвал «блаженные». Некоторые из этой касты, стоя на коленях, кланялись и молились Аллаху. Другие, сомкнув ладони, зачитывали «Отче наш». А третьи, уставившись на светильник, обращались то ли к Брахме, то ли к Будде, то ли еще к кому. Но вот что интересно: ютясь, казалось бы, на крохотной территории и порой мешая друг другу, им удавалось находить общий язык. Могут ведь, если захотят!
Однако это здесь – на фабрике смерти, а вне ее стен – по всей Земле-матушке – что мешает мочь? Непреодолимое желание что-то делить и навязывать свою правоту? Только какой в этом смысл? Правота все равно у каждого останется своя, сколько ни навязывай, а то, что с такой страстью и неистовством делится, как не принадлежало ни одной из противоборствующих сторон, так принадлежать никогда и не будет. Все лишь иллюзия и суета, создаваемые для тех, кого нужно удерживать в стойле.
Нам якобы всегда всего мало. Денег и власти мало. Развлечений мало. Крови мало. А на самом деле – мозгов у нас мало! Будь мы едины, долговязые твари чистили бы наши унитазы, а не порабощали и не истребляли нас.
Вторую обозначил как «эхо семьи и беззаботной молодежи». Преимущественно она состояла из мамочек с детьми, которые, смотря на своих неустанно завывающих чад, тоже начинали плакать; помалкивающих подростков, испуганно глазеющих по сторонам; и молодых влюбленных, обнимающихся и целующихся так, будто больше уже никогда не увидятся. В чем они, к сожалению, были правы. Все упиралось только в сроки. Об остальных в касте особо отметить нечего – запуганные человеческие индивиды обоих полов, с трудом сдерживающие эмоции и на что-то еще надеющиеся. Их возраст колебался между средним и преклонным.
Третья каста – очевиднее очевидного – «старики». Уставшие от всего, больные, измученные и зачастую никому не нужные, а здесь – так и подавно, но не меньше молодых желающие жить. Что тут еще скажешь, старики – они и в хлеву старики. Только какой от них прок пришельцам, непонятно, но уж точно не пришельцы разместили несчастных рядом с общественным туалетом.
«Отморозки недобитые» – так я назвал четвертую касту, которую нам следовало бы опасаться, хотя в возможной борьбе с местной администрацией она могла оказаться неоценимо полезной.
Ее владения начинались слева от двери. Значительно уступая по численности другим кастам, более чем в три раза, она занимала территорию наравне с каждой из них. Потому и отморозки, что слабостью других воспользовались. Их вон целая дюжина крепких мужиков, кто на них рыпаться-то посмеет? Только зачем им это надо, беспредел чинить? Здесь? В этой живодерне? Где только и остается, что бороться с мыслями о неминуемой смерти, которая уготована всем пленникам без разбора. И слабым, и таким вот бесчеловечным здоровякам.
Верные долговязовские псы могут в любую минуту прийти за ними, чтобы отвести в садистскую комнату и сотворить с их телами жуткие вещи. Так зачем, спрашивается, им эта дешевая показуха? Лучше бы напоследок в грехах своих перед Богом покаялись. Да подвинули бы зады свои откормленные, чтобы старики смогли нормально прилечь и отдохнуть, и успокоили бы детей какими-нибудь прибаутками, и предложили бы плечи мясистые отчаявшимся женщинам. Неужели так трудно быть немного человечнее?
А может, некоторым это просто несвойственно? Или истинная человеческая природа как раз и заключается в паразитировании на том, кто слабее? Объяснения, конечно, удобные и не лишенные смысла, но мы с Давидом думали иначе: проблема в воспитании. От этого и будем отталкиваться. Местные правила поменяем, а мужичков хамоватых перевоспитаем.
– Так-так-так, и кто тут у нас пожаловал? – сидя на корточках и крутя на указательном пальце шнурок от чьего-то ботинка, прогнусавил бородатый плотный парень из касты «отморозки недобитые». Здесь все мужчины были небриты, но такую бороду, как у него, не часто встретишь. Густая темно-русая борода, небрежно заплетенная в косу, доставала ему почти до пупа. – Еще два лишних рта. Тут и так уже дышать нечем, а они нам все новых пассажиров подсаживают.
– Ой, да ну их, калеки какие-то. Еле на ногах держатся, – заговорил еще один. Этот был вдвое старше предыдущего, но такой же комплекции и с плешью на полголовы. Он лежал на боку, подпирая голову ладонью. – А этот, – свободной рукой он показал на меня, – в придачу еще и на мозги жалуется. Вся черепушка забинтована. Русские хоть?
– Русские, – ответил я.
– Ладно, пусть доходяги отдохнут с дороги, прилягут, раны залижут.
