Из комнаты справа по коридору медленно выкатилась медицинская тележка. Следом вышел человек в красном комбинезоне. Он закрыл за собой дверь и, развернув тележку, покатил нам навстречу. Это был лысый немолодой мужчина, чуть выше меня, но худее и поуже в плечах. Половину его лица закрывала медицинская маска такого же цвета, как и перчатки, – черного, зато цвет фартука, достающего до колен, определить получилось не сразу. Почти весь фартук, изначально являвшийся белым, был испачкан кровью.
Мужчина не обращал на нас никакого внимания. Он шел размеренным шагом с невозмутимым видом. Дрожь усилилась. Я до последнего не хотел смотреть, что он там везет, поскольку и так догадывался. Давид тоже догадывался или посмотрел, раз уж решил меня предостеречь, успокоить: «Никита, не смотри, не надо. Шакалов хоть и скотина, но, думаю, смерть нам заказал быструю». Успокоил, называется! Ума не приложу, зачем он приплел сюда нашу неминуемую смерть и благодетеля Шакалова, но на тележку я все-таки взглянул.
Нижняя полка, обрамленная бортами, была до отвала набита человеческими кишками, скальпами, кусками кожи. Верхняя – заполнена кистями, стопами и различными оголенными костями, а близ каждого ее угла лежала голова со вскрытым черепом. Поверх этой кучи располагались два хребта, на которые мужчина давил рукой, дабы конструкция не развалилась и что-нибудь не потерялось.
Рвотный рефлекс сработал незамедлительно. Все, что из меня вышло, а это немало, сам удивляюсь, откуда столько взялось, приземлилось на белый комбинезон очкарика. Разразившись матом, он обернулся, замахнулся рукой, но, видимо вспомнив, что случилось с предыдущим очкариком, остановил кулак в нескольких сантиметрах от моей щеки, проорав: «Ничего, скоро вы у меня нажретесь, свиньи! Все ваши будущие завтраки, обеды и ужины будут похожи на эту блевотину!»
Он велел мне все вытереть. И пока я сметал блевотину с его спины, человек в красном скрылся за одной из дверей по коридору.
Не дожидаясь отчета о проделанной работе, очкарик размеренным шагом двинулся вперед. Мы пошли следом. К той самой зловещей комнате.
Рядом с ее дверью располагалось большое овальное окно. Вот его-то там как раз и не хватало! У меня опять возник вопрос: смотреть или не смотреть? Успокоив себя тем, что после увиденного ранее мне уже нечего больше бояться, я принял решение: смотреть. И снова прогадал! Нет, на этот раз содержимое желудка осталось в нем, хотя и не исключено, что он тогда опорожнился полностью. Зато психику свою я подпортил основательно.
Вызывая недовольство конвоиров, мы с Давидом замедлили ход, а потом и вовсе остановились прямо напротив окна. Они сыпали угрозами, указаниями, но мы на них никак не реагировали. То, что происходило в комнате, целиком поглотило наше внимание.
Через толстенный стеклопакет отчетливо просматривалось умело организованное действо. Конвейерное «производство» шло полным ходом. Каждый там находящийся выполнял свои непосредственные обязанности, причем исправно и даже с неким азартом. По крайней мере, мне так показалось. В общем, все согласно производственному плану и санитарным нормам, прописанным для предприятий мясной промышленности. Но данное заведение к ним не относилось! Хотя отчасти и походило на маленький мясокомбинат.
У стены размещалось пять однотипных комплексов медицинского оборудования. Они включали в себя различные электрические приборы, от компьютерных мониторов до аппаратов искусственной вентиляции легких и дефибрилляторов, и два небольших металлических столика. На одном были аккуратно разложены хирургические инструменты, на другом – биксы, шприцы, пузырьки, бинты, тряпки и прочие подобные мелочи. Напротив каждого комплекса стоял операционный стол, ярко освещаемый подвесной бестеневой установкой.
Два стола были вакантны, а остальные заняты человеческими телами. В них копошились люди, облаченные в голубые комбинезоны, голубые фартуки, голубые перчатки и голубые медицинские маски. У обнаженной молодой девушки, лежавшей на крайнем столе, извлекли почку. Женщина-хирург сразу же приступила к зашиванию операционной раны, а почкой уже дальше занимался сотрудник в желтой одежде. Его рабочим местом являлась столешница. На ней почку поджидал шестигранный стеклянный сосуд, наполовину заполненный мутным физиологическим раствором. Туда-то он ее и поместил, плотно закрыв крышкой.
На других несвободных операционных столах картина разворачивалась куда страшнее. Одно тело принадлежало мужчине преклонного возраста, второе – тучной женщине помладше. Правда, припозднись мы чуток, и определить, кому что принадлежало, уже не представлялось бы возможным.
Их тела потрошили, как свиные туши в колбасном цехе, и, похоже, с той же целью. Две пары сотрудников в голубых робах вынимали внутренние органы и сдирали кожу там, где ее требовалось содрать. А другие две пары отделяли мышцы от костей и отпиливали конечности, голову, мозг из которой предварительно извлекался, и вообще все, что должно было быть отпиленным.
