Капитан, допев, прокашлялся, скрывая душившие его чувства.
– Слыхали эту песню, капрал Тагман? – обратился он к новому вестовому, начищавшему ему сапоги.
Прежний слуга, Сандерленд, приболел, и капитан предложил Тагману на время заменить его за те же пятнадцать шиллингов в неделю. Впрочем, служба денщика не освобождала Тагмана от обычных обязанностей, а о сержантском звании речи больше не заходило.
– У нас пелось иначе, сэр, – угрюмо отозвался капрал.
Офицерский блиндаж был обложен мешками с песком и досками, потолок подпирали четыре внушительных столба. Сменявшиеся здесь жильцы старались создать уют, вопреки распоряжениям сверху, утверждавшим, что комфорт более положенного подрывает «боевой дух».
Здесь был граммофон с двумя уцелевшими пластинками, а середину блиндажа занимал бильярд, сооруженный из распиленной двери. Стены украшали театральные афиши, стихи в рамках, салфеточка с вышитым на ней «милым домом» и указывающей влево стрелкой, картинки со «Старым Биллом» и дорожные указатели, похищенные в соседних деревушках и городках. Гордостью дома был скрупулезно вырисованный герб «Школы Аппингема» – творение старого выпускника, вероятно уже убитого. На низком самодельном столике лежала пачка затрепанных журналов – большей частью «Посторонний» и «Панч». Были и книги – засаленные, а местами и заплесневелые томики Гомера и Горация, Хенти и Киплинга.
В блиндаже пахло лампой и печкой, сигаретами и трубочным табаком, сырыми носками и хлорной известью из нужника, зато было сравнительно сухо и, если не замечать шмыгающих крыс, уютно. Дом на неделю, только с завтрашнего дня его придется делить с офицерами из пополнения – у короткой стены стояли четыре койки.
Что ж, его люди проводили ночи в выстланных резиной ямах или стоя по щиколотку в грязной воде окопов. А бедняга Меткалф лежал в деревянном ящике, дожидаясь могильщиков.
– Вам не нравится эта песня?
– Не нравится, сэр. Нет. – Капрал не поднимал взгляда от сапог, которые полировал. – В таком виде не нравится. Извиняюсь.
