После обеда у Каспара Майлса выдался свободный час, и он, съев безвкусное жаркое, вернулся в свою келью. Там доктор разделся до белья и вымылся холодной водой, переоделся в чистое, а утренний костюм свернул, чтобы отдать прачке. Он нанял местную жительницу, обеспечив себе хорошую стирку и особое обращение со своей одеждой, которая всегда возвращалась накрахмаленной и отглаженной.
Прежде чем выставить за дверь грязное, он проверил карманы и нашел записку Ватсона. Насчет «разобраться». Что ж, может, старик и не так плох. Хотя не следовало, пожалуй, откровенничать с англичанином. У них, как видно, на все свой этикет. Национальная забава – ходить вокруг да около.
Накатила усталость, и Майлс присел на кровать. Он скучал по соотечественникам, по легкому разговору, по общим воспоминаниям, по знакомым играм и сплетням. Здесь даже такие, как Ватсон, которому слава, казалось бы, должна чуточку освещать жизнь, как будто не умели ею насладиться, порадоваться званию известного писателя. И это имперский дух? Должно быть, нынешняя война выдавила его из целой нации. Наверное, потому женщины здесь казались Майлсу не такими открытыми и беззаботными, как бостонки, – особенно под конец пути, когда страх и волнение сорвали кое-какие рамки. Американки танцевали, скандально тесно прижимаясь к партнеру, гуляли по палубе под звездами, урывали поцелуи в темных уголках между спасательными шлюпками и даже, таясь и хихикая, захаживали в каюты. Майлс видел в той горячечной атмосфере обещание приятного времяпрепровождения в Европе.
Все уверяли его – даже газеты жаловались, – что война сделала британок «развязнее». Бог знает как же тогда они затягивались до войны! Застегивались на все пуговицы – диво как еще дышали. Вот так и вышло – он на фронте не первый месяц, а выбор – разве что из местных девиц. Ему совсем не хотелось дожить до ртутных втираний, как этому хлюпику, лейтенанту Марсдену.
А эта сестричка Дженнингс… чем объяснить ее внезапный расцвет? Неделями она противостояла всем чарам Майлса: и словам, и прикосновениям, – и он было решил, что она из девушек, которым мужчины вовсе не интересны, кроме назначенного папашей жениха. И вот появляется старикан с антикварной пушкой, и тут она словно просыпается: яркий румянец на щеках, трепет век, застенчивая улыбка… Может, все дело в его славе, хотя было бы вполне в духе Дженнингс не узнать в пожилом, неприметном, хоть и с признаками прежней красоты, майоре биографа великого Шерлока Холмса. И все же что-то ее расшевелило.
Майлс понимал, что должен быть очень-очень осторожен. В прошлый раз, обихаживая девушку, он терпел до последнего, и такая медлительность плохо кончилась. В ушах у него и сейчас звенели вопли сестры милосердия: «Нет, доктор, нет! Перестаньте! Сейчас же! Пожалуйста!» А толчки крови в висках подстегивали его, гнали дальше и дальше, пока… пока вопли не перешли в рыдания, а ворвавшиеся к ним Джексон и Эверетт не застыли в ужасе.
Как Коттеролл умудрился замять то вонючее дело, осталось для Майлса загадкой. У этого человека было полно знакомых среди политиков и дипломатов, и он использовал все свое влияние – и, несомненно, подключил связи на родине, – чтобы не замарать честь гарвардских добровольцев еще до начала работы. Майлс поплатился изгнанием. Изгнанием в среду неопрятных, унылых, примитивных британцев. Ни стране, ни друзьям больше не было до него дела.
Майлс посмотрел на свои руки. Ногти глубоко впились в ладони. Раздутые костяшки пальцев на правой побелели. На подушечке у основания большого пальца присохла кровь. Он неторопливо разжал кулаки, распрямленные пальцы походили на когти.
В этот раз медлить нечего.
Предвкушение поступка влило в его жилы новую энергию. Майлс натянул свежую пару брюк, пристегнул подтяжки и опустился на колени. Из-под грубой кровати вытащил ящичек красного дерева, поставил его на матрас, открыл замок. И с наслаждением вдохнул металлический запах ружейной смазки, ударивший в ноздри.
Блох с огорчением обнаружил, что в Сомерсет-хаус вело несколько дверей. Он все утро наблюдал за подъезжающими и отъезжающими машинами – все с дальней стороны здания. Главный вход под резной аркой, на которой возлежал каменный лев, располагался на дальнем пределе гарантированного попадания. Стрелять в человека, вышедшего из-за дома, было бы напрасной тратой патрона и риском выдать себя. А единственный часовой, ковырявший в носу в уверенности, что его никто не видит, и вовсе не стоил пули.
Сомерсет-хаус, несмотря на английское название, смешал в себе фламандский и французский стили. Причудливая остроконечная крыша, две башенки с острыми иголками шпилей – у одной верхушка растрескалась, как разбитое к завтраку яйцо. Лепнина рококо покрылась щербинами и кое-где вовсе отвалилась. Стекла в готических проемах окон уцелели, а бо€льшая часть их была вдобавок занавешена изнутри от газа и осколков, так что надеяться на выстрел сквозь окно не приходилось. Даже если Блох различал силуэты людей, он не мог разобрать ни лиц, ни чинов.
