Очень удачно, говорил впоследствии Ватсон, что он захватил свой саквояж с медицинским набором «для заморских колоний» Джона Белла и Кройдена. В нем нашлось самое необходимое для помощи раненым, остальное можно было собрать на скорую руку.
Под перевязочный пункт приспособили подземную кухню главного здания. Восхитительно невозмутимая миссис Грегсон с мылом и щелоком отскребла крепкий стол из вишневого дерева, подготовив его для операций, а легкораненых, чтобы обработать травмы лица, усаживали в плетеные кресла. Миссис Грегсон нашла себе свежевыстиранный костюм: блузу, нижнюю и верхнюю юбку с фартуком – в прачечной большого дома. Она сняла одежду шофера – Ватсон на это время вышел, хоть она и уверяла, что комбинация и широкие штаны, которые она носит под «данхиллом», не позволят разыграться воображению, – и переоделась в наряд горничной, с досадой отметив, что та была особой весьма почтенных размеров.
Электроснабжение прервалось, а окна в кухне не было, поэтому работали при керосиновой лампе и свечах. Бо€льшая часть раненых пострадали от шрапнели или осколков стекла. Погибли несколько человек, которых обстрел застал на открытом месте. От иных осталась «мокрая пыль» – густое облачко раздробленных мышц, мозга, крови, ненадолго зависавшее в воздухе, прежде чем осесть на землю. Этих несчастных хоронить не приходилось.
Наиболее тяжелых из выживших отправляли в ближайший полевой госпиталь – после того как Ватсон оценивал их состояние и записывал свое заключение на бирке: миссис Грегсон нашла в кладовке наклейки для банок с солениями.
До Фиппса очередь дошла поздно – генерал порезал руку, разбирая обломки. Пока его перевязывали, Фиппс объяснил, что немецкие саперы под покровом темноты, соблюдая абсолютную секретность, проложили железнодорожную ветку, по которой подвезли на платформах несколько тяжелых орудий и крупнокалиберных «миненверферов». Скоро ответный обстрел британцев заставит их оттянуться. И новую ветку забросают снарядами, чтобы подобного больше не повторилось. После перевязки Фиппс пригласил Ватсона и миссис Грегсон пообедать с ним в офицерской столовой, поскольку транспорт до эвакогоспиталя ожидался только ночью или рано утром.
Закончив с последним пострадавшим – юноше разбило лицо, повредило барабанные перепонки и сорвало взрывной волной одежду с тела, – миссис Грегсон поставила заново кипятиться медный чайник и знаком пригласила Ватсона сесть.
– Надо посмотреть ваш глаз, – сказала она.
Майор и раньше чувствовал жжение, но, только достав зеркальце из набора, увидел, как глаз воспалился и покраснел.
– Пыль от снайперской пули, – спокойно пояснил он.
– Какой такой пули?
Он объяснил, что подозревает покушение на Черчилля или на него самого за миг до начала обстрела. Или даже одновременно с первым снарядом. Одна пуля попала в стену, другая – в грудь злополучному часовому.
Миссис Грегсон налила и поставила остывать немного кипятка. И нахмурила брови.
– Я плохо разбираюсь в оружии. Знаю только, что оно творит с человеческим телом. Но дострелить досюда с вражеских позиций – не слишком ли?
Ватсон вспомнил все, что узнал о снайперах, изучая карьеру Себастьяна Морана, знаменитого охотника и несостоявшегося убийцы Шерлока Холмса.
– Хорошая винтовка точно бьет на шестьсот ярдов. Может быть, на восемьсот – в умелых руках и с телескопическим прицелом. До ближайших германских траншей гораздо дальше. В решении подобных задач необходимо двигаться от следствия к причине. Вынужден заключить, что стреляли с нашей территории.
– Предатель?
– Лазутчик. И засел он, если не ошибаюсь, на колокольне, падение которой мы видели. Я наблюдал в надежде его высмотреть, но не дождался.
– Как же?.. Это невозможно! Немец не пройдет незамеченным через наши окопы!
– Маловероятно, – признал Ватсон. – Но не невозможно.
– Откиньте, пожалуйста, голову.
Она промывала глаз из шприца прохладной стерилизованной водой. Легонько поддерживала его за подбородок и поворачивала голову туда-сюда. Ватсон поймал себя на том, что ему это приятно.
– Майор, я должна извиниться за грубость в адрес вашего друга.
– Вы не первая ошибаетесь в нем.
– Я извиняюсь не за отношение. Не шевелитесь! Честное слово, нет пациентов хуже врачей! От своего мнения я не отказываюсь.
– Вы несправедливы. Подумаем, в чем вы его обвиняете. Тщеславен? Да, он здраво оценивает свои таланты. Я сам, случалось, писал, что нахожу его самовлюбленность отвратительной. Однако он редко занимался расследованиями ради финансовой выгоды или славы. Наркотики? Только когда ему не к чему было приложить свой интеллект, а в последнее время, как мне кажется, его ум целиком поглощен тайнами улья. Самодовольный, говорите? Он доволен собой, когда прав, а прав он чаще, чем ошибается. Что еще?..
– Женоненавистник.
Тут Ватсон задумался. В сущности, во всех обвинениях была доля истины. Но «ненависть» – слишком деятельная эмоция. Здесь вернее подошло бы слово «равнодушие».
– Что ж, он действительно не слишком интересовался прекрасным полом. И никогда не заинтересуется. Однако была одна женщина… а может, и две.
