— Ин быть по тому, как вы, воеводы, рассудили. Велите гридням высаживаться у Любеча. Пускай идёт к нам Святополк, а коли не придёт, то пойдём сами на него, и пусть тогда оружье спор наш решит, кому Киевом владеть.
И записал Кузьма:
«В лето 6524[102]. Приде Ярослав на Святополка, и сташа противу оба полы[103] Днепра, и не смеяху ни си онех, ни они сих начати, и стояша месяце трипротиву собе».
Ночью подул ветер, и тяжёлые тёмно-синие тучи низко поползли над Любечем. К утру начал срываться снег. Белые хлопья, гонимые ветром, покружив, опускались на промёрзлую землю, не таяли. Взбудораженный Днепр плескал в берега студёной водой, качал причаленные у пристани ладьи новгородцев.
Третий месяц стоит новгородская рать на левой стороне реки, а напротив — киевляне с печенегами, и ни Ярослав, ни Святополк не осмеливаются первыми перейти Днепр. Так и выжидают да задирают друг друга, обидными словами перекидываются.
Новгородцы народ мастеровой, землянки вырыли, бани топят, парятся, а дружина Ярослава в Любече по избам расселилась и в пустующих боярских хоромах. Здесь же жил Ярослав с воеводами и тысяцким да ярл Якун со своими викингами.
Ярослав пробудился рано, едва сереть начало. Опустив ноги, уселся на жёстком дощатом ложе, взял со стола толстую, в кожаном переплёте, рукописную книгу, полистал, потом, отложив, вышел во двор.
Снег уже прекратился. Местами ветер смел его в пушистые намёты, и он пятнами белел на чёрной земле. Наверху ветер назойливо стучал краем оторвавшейся доски.
Запахнув шубу и нахлобучив поглубже тёплую соболью шапку, Ярослав спустился с крыльца и, прихрамывая, направился к воротам вала. Ноги, обутые в катаные валенки, ступали мягко. Дорогой повстречал тысяцкого Гюряту, спросил:
— Что подхватился спозаранку?
— Не спится, князь, — и пошёл следом.
Ярослав промолчал. Да и говорить нечего. Ему и самому надоело отсиживаться в Любече, но и в Новгород ворочаться — значит признать Святополково старшинство.
Миновав вал и ров, они обходили землянки. Новгородские ратники жгли костры, готовили еду.
— Надобно первым на ту сторону переходить, — снова нарушил молчание Гюрята. — Новгородцы мне о том уши прогудели. Да и сам рассуди, сколь сидеть здесь будем? А без драки со Святополком нам, новгородцам, не резон. Не хотим быть киевскими данниками. Мы и тебя, князь, знаешь о том, поддержали, что ты нас от дани освободил ещё при жизни великого князя Владимира. Так что, князь, как хошь, а биться будем.
Они остановились у Днепра. На той стороне толпится люд. Узнав Ярослава, зашумели. Один из них, высокий, в шубе и шапке, выскочил наперёд, журавлём заходил по берегу, закричал:
— Эй, новгородцы, зачем пришли с сим хромцом, что князем Ярославом прозывается?
Тысяцкий тронул Ярослава, сказал удивлённо:
— Никак, сам Святополк? Соромно орёт, будто худой мужик.
Ярослав узнал брата. От злости в глазах потемнело. А тот продолжал выкрикивать:
— Вы, плотники, вот заставим вас хоромы рубить!
— Слушай, князь Ярослав, — проговорил Гюрята, — завтра переправимся против них; если кто не пойдёт с нами, сами убьём Святополка.
— Добро, тысяцкий, — решился Ярослав. — Завтра я с первыми поплыву. А теперь пойдём оповестим о том воевод, надобно людей готовить. Завтра быть бою жестокому.
Хмельное вино веселит Святополка. Засев с ближними боярами в избе, что срубили с холодами мастеровые, бражничает князь Святополк. Потешаются они над Ярославом, зубоскалят. Святополку жарко. Раздевшись до исподней рубахи, он размахивает пустой корчагой, выкрикивает:
— Я един князь на Руси! Кто сказал «Ярослав»? — Сросшиеся на переносице брови хмурятся, рука ловит за грудь боярина Путшу. — Это ты молвил?
Тот отшатывается, бормочет испуганно:
— Что ты, князь, чудится те!
В избе на время наступила тишина, но вот разом нарушилась. Святополк разжал пальцы. Путша вытер покрывшийся испариной лоб и тут же потянулся через стол за гусем. Не достал, влез рукавом в ендову с вином. Боярин Тальц склонил голову на дубовый стол, храпит.
День на исходе. Отрок воткнул в поставец восковую свечу, вздул огонь. С шумом отодвинув скамью, воевода Блуд засеменил к выходу. Святополк поднял на него тяжёлый взгляд, окликнул хрипло:
— Почто уходишь, воевода?
Тот повернулся;
— Я, князь, дозоры самолично навещу. — Воротившись к столу, взглянул трезвыми глазами в припухшее от перепоя лицо Святополка: — Ещё сдаётся мне, печенеги замышляют что-то. В обед проходил я мимо, оживленье у них, словно в дальнюю дорогу собираются.
Святополк насторожился, спросил:
— Чего же ране не сказывал?
— К чему прежде времени тревожить?
Закусив тонкие бескровные губы, Святополк потупился, о чём-то долго думал, потом проговорил:
— Коли так, воевода, то сходи погляди. Да не забудь Боняка к нам покликать. Он хоть и дикий степняк, а вино горазд пить.
Гридин внёс на руках ещё один бочоночек с мёдом, выбил чеку. Князь протянул отроку корчагу, бросил коротко:
— Лей!
Поманил пальцем Горясера. Тот подхватился, подбежал. Святополк уцепился за него, горячо зашептал в ухо:
— Почему ты, боярин, Ярослава не убил? Проберись в Любеч, подкарауль!
Горясер побледнел:
