Земля точка небо полностью

— Научить разбираться. Максим тяжело вздохнул. Нет, отдохнуть не удастся. Ладно, к черту, завтра суббота. Если повезет — с утра не дернут. Если повезет.

— Ладно, — Макс откинулся назад и сказал. — Вначале был Джек, и у Джека был грув.

— Что? Я…

— Ничего. Короче, — Максим поскреб щеку, мучительно думая. — Современная музыка… В общем, дело было в одном клубе в окрестностях Чикаго.

5 сентября 2005 года

— Следователи эти — вот кого надо лечить. Водят его и водят.

Обсессивно-компульсивное расстройство налицо.

— Поттер, я не понимаю, вы что, серьезно?

— А почему нет? Шизофрения, знаете ли, может одеть любую маску.

— Надеть.

— Что?

— Одеть можно кого-нибудь. А надеть — что-либо.

— Я вас прошу, вы как этот, как текстовый редактор. Нашему брату позволительно. Мы, писатели, с языком на короткой ноге.

24 июля 2005 года

За окружной, где три прожектора обшаривают небо, раньше был многоэтажный паркинг. Отец Вернадского тогда заасфальтировал под автостоянку целое поле, а посередине возвел эту бетонную коробку. Он подарил ее Фернандесу, а тот переделал коробку в Рейв. В стенах клуба, в черном зеркале, отражались золотые облака, и можно было представить, что клуб исчез, и уцелел только фасад, лиловый от неонового марева. Я пробирался среди машин, и мне навстречу волнами катился бас. Я бывал здесь раньше, но тогда по Рейву слонялись рабочие, везде тарахтели отбойные молотки, а под ногами хрустела грязная клеенка.

Фернандес мелькал тут и там в кроссовках и респираторе, оставляя меловые следы и не давая строителям продохнуть ни минуты. Ему всегда хотелось иметь ночной клуб, и Вернадский намерен был получить его.

Фернандес показывал мне каждую мелочь: где поставит лазеры, где натянет экраны, где будет отдыхать сам. Поэтому я знал, откуда начать искать, и сразу нашел его в подвале, в обществе ледяной особы с огромной шапкой белых волос. Фернандес увидел меня и поперхнулся коктейлем. Вытерев руки о джинсы, он перескочил через стол и оказался рядом.

— Й… кх-х… й-йоу! — Вернадский схватил меня за плечи. — Ха-а, убийца! Я думал, ты в Москве. Как жизнь?

— Привет. Он почти не изменился: тот же румянец, похожий на боевую раскраску, те же сонные глаза, такая же нетвердая открытая улыбка. Еще Фернандес маленький и рыжий — по-настоящему, по-школьному рыжий, хоть и без веснушек.

— А! — Вернадский повернулся, воздев растопыренные пальцы. — Ты пьешь? Не пью.

— Нет? Почему? Потому что боюсь.

— Боишься? Чего? Долгая история.

— Ладно, радуй, что за повод? Или просто зашел посмотреть на место? Не-ет, всем насрать. Значит, есть повод. Это насчет Эвридики.

— Дафак? Сначала я понял Фернандеса не больше, чем он меня. Мы успели отвыкнуть друг от друга.

— А… ну, эта девчонка, — нашелся я наконец. — Вы недавно… встречались?

— Кто такая Эвридика? — спросили рядом. Мы оба покосились на ледяное кукольное создание.

— Заткнись, — Вернадский рассмеялся и снова повернулся к мне. — Оу, наркоман, так вот ты кого трахаешь! Тесная планетка, да? Как тебе Эврика? Скажи, тупая, но яд? Я не…

— Ах да, конечно, у тебя теперь гипермегалюбовь, я забыл, ты выше этого. Это здесь не при чем.

— А, значит ты просто хер нацелил, — Фернандес поднял бокал. — Нужно мое разрешение? Разрешаю. Дело в золотой цепочке.

— Какой цепочке? — снова подала голос его девочка.

— Заткнись, — сказал Фернандес, не глядя в ее сторону. Он сбавил тон. — Слушай. Давай тише, видишь, ме-ме-ме поднимается. Хорошо.

— Так о чем ты? Цепочка.

— Цепочка — что за цепочка? Зачем понадобилось красть ее золотую цепочку?

— Ее золотую цепочку? — Вернадский вскинул руки, едва не расплескав весь коктейль. Прощаясь с Эвридикой, Фернандес незаметно снял цепочку и вернул ее себе в карман.

— Это моя цепочка, чувак, — он снова вернулся к полушепоту. — Это я подарил ее. На вопрос Эврики, что в кармане, он сказал:

— «Не порть себе впечатление», — подтвердил Вернадский, отряхивая джинсы. — Блядь! У меня вся штанина в мороженом! ВСЯ штанина! Мне непонятно, зачем нужно было это делать. Фернандес поднял глаза от коленей.

— А? Мофо, ты в загоне, что ли? Ты думаешь, я каждой дырке дарю отдельную цепочку? Чува-ак… — он покачал головой и снова принялся отряхивать штанины. — Нет, я при деньгах, но блин, меня вся эта свора раздела бы при твоем подходе. Мне сложно объяснить. Дело в том, что Эвридика — другой случай, она глупая, но добрая. Она близко к сердцу принимает такие вещи.

Цепочки, внимание. И дело не в этой дурацкой цепочке, я просто хочу, чтобы он согласился: Эврика не шлюха.

— Оу, оу, стой! Стоп, стоп, стоп, — Вернадский расправил штанины и выпрямился. — Давай не будем шовинистами, правильно? Давай не трогать женщин и говорить в смысле чисто общечеловеческом. Я молча почесал за ухом.

— Так вот, для нас обоих не секрет, — сказал Вернадский, снова взяв недопитый бокал. — Что люди делятся на настоящих, которых очень мало, и на стадо. Так? Я промолчал.