— Я не могу найти материал, я не написал ни одной статьи…
— Так, всё, стоп, — Ксюша хлопнула его по ладони и нерешительно сжала пальцы.
— Даже с интервью у нас не получается.
— Меня послушай, оки? Ксюша поправила очки и наклонила голову, стараясь поймать его взгляд.
— Смотри на меня. Это нормально. Нет, ты слушай. Это полностью нормально. Ты только начал работать и просто еще не свыкся.
Понимаешь? Нельзя же бросать меня среди такого завала. Даже Валя недавно ушел, и ты теперь единственный мужчина у нас в редакции, а журналистика должна быть всесторонней, правильно? Дима уставился в пол и вздохнул.
— Не знаю, что я здесь делаю, — повторил он. — Вообще, что я делаю в этом городе. Месяц еще не прошел, а я уже думаю, зачем сюда приехал.
— Это нормально, — Ксюша хлопнула его по ладони и неловко убрала руку. — Оки? Просто акклиматизация. Думаешь, ты один такой? Мне было не легче. Всем трудно.
— Тебе? Разве ты не москвичка?
— Ты что, я из Омска. А Машка вон из Твери. А наша Лена, вон, — Ксюша сбавила тон и кивнула в сторону кабинета главной редакторши. — Вообще из какой-то Бурятии.
— Серьезно?
— Конечно, это же Москва, тут одни приезжие. Здесь местного поди найди.
— Ага, — Дима поскреб в затылке и решился. — Ладно, я останусь еще.
— Вот и отлично. Увидишь, всё будет в норме.
— А можно мне получить удостоверение?
— Что за… а, корочку. Н-нет, сорри, ты же не в штате. А зачем тебе?
— Ну, просто. Хочу походить, поспрашивать. Вдруг попросят доказать, что я отсюда.
— А! — Ксюша тряхнула головой и схватила пачку самоклеек. — Я думала, тебе чтоб ментов пугать… Если кто поинтересуется, предложи набрать редакцию. Она мелко набросала номер, оборвала листок и протянула ему.
— Пускай зовут меня, и я подтвержу. Дима вернулся к Синице.
— А зачем? — она приподнялась на руках и уселась на скрипучие перила. — И кого тебе расспрашивать?
— Была у меня одна идея. Потратил неделю, собирал инфу, так у нас говорят, в редакции.
— Инфу, — фыркнула Синица, болтая ногами. — Что за?.. Через пару дней он вручил Ксюше неровно исписанный лист.
— Смотри. Я всё нашел в интернете, и немного поуточнял.
— Что это? — Ксюша прищурилась. — Одни фамилии, да…
— Да! — он выхватил листок и принялся объяснять, наклонившись к ней. — Смотри, здесь разные известные и просто важные в Москве люди, и, представляешь, больше половины приехало сюда из других городов, даже стран! Смотри: тут Литва, и Узбекистан, и Армения, и что хочешь! Правда, классно? Мы можем показать, сколько здесь разных людей собралось из разных мест, это же классная тема? Можно сделать даже полосу, или вообще разворот — тут полно всяких… что? Ксюша взяла листок и снова начала читать. Дима наблюдал, как черные зрачки ее глаз мечутся вверх и вниз, рикошетя от строчки к строчке. Остановившись где-то посередине, она протянула листок ему, глядя в сторону.
— Как? — радостно спросил Дима, забрав список.
— Никак, — сказала Ксюша. — Нельзя такое печатать.
— Неформат?
— Да при чем тут неформат! — она вскочила и ушла смотреть в окно.
— Нет. Нет, ты молодец, но ты же понимаешь, когда такое время… Ксюша снова повернулась к нему.
— Пробуй дальше. А это, — она кивнула на мятый список в его руке.
— Лучше убери куда-нибудь. И снова были Альпы.
— Странная девочка, — заметила Синица, одергивая джинсы. — Так что, ты ее трахнул?
— Да ну, — смутился он. — У меня есть ты. Он поднял глаза, но Синица исчезла. Вокруг была только гостиная, и в окно мутно светила ночь.
25 мая 2003 года
На студию пришло еще несколько энтузиастов, и Максу досталась организационная часть. Он теперь меньше общался с капризными звездами, больше работал с народом, и снова начал выпивать, но теперь не без удовольствия — у Максима появился даже некоторый контроль. Жаркая весна окончательно затопила город. Вечерняя Москва пахла цветущими липами, ее башни ракетами сияли в небе, которое висело над пейзажем, как огромный киноэкран. Возвращаясь из студии, он заходил в кафе, выпивал пару бокалов пива или вина. По дороге на Речной иногда тратился на добавку, пил ее в комнате, принимал душ и ложился в постель — и засыпал бы спокойно, если бы не то, что произошло между ним и Лизой недавним вечером. Мечты о ней терзали Макса с наркотической изощренностью. Чем ближе подбирались сумерки, тем чаще Максим не мог усидеть на месте, не мог работать, не мог соображать — он шел в туалет как на свидание. Раздираемый позором и нетерпением, он закрывался в кабинке и проводил там не меньше получаса, мучительно думая о Лизе и пытаясь снять возбуждение. Он чувствовал, что болен, но остановиться не мог.
