Изнутри психбольница обманывает любые ожидания. Ты ждешь смирительных рубашек — а их нет. Ждешь безумия — а его не больше, чем на улице. Ждешь хоть чего-то необычного — а это просто больница: грязная, холодная и нищая. Здесь есть решетки на окнах, но они бывают везде. Есть решетка и на двери, но только на той, что ведет наружу. И дежурный запирает ее только вечером. Или когда идет на перекур. Здесь нет буйных. Их держат в другом здании, куда из наркологии можно попасть лишь за особые заслуги. Мои обрывочные ночи и дни прошли в компании двух самых безобидных ребят, которых мне доводилось видеть. Когда приехал инспектор, быстро выяснилось, что им здесь вообще не место, и я остался в тройной палате один. Режим, питание, железные кровати — больше всего напоминают мне детский сад. Я смутно помню те же правила: тихий час, руки на одеяло, культурные походы в столовую. Я уже ел все эти блюда:
сырники, яйца всмятку, гороховая жижа, от которой шарахаются мухи, — так же точно мне приходилось давиться ими ребенком, под суровым надзором садистов в белых халатах. Так устроена жизнь: когда оказывается, что ты не готов, тебя снова и снова приводят сюда, и опять заставляют пройти вводный курс. Мой экзаменатор, врач из министерства, что успел за пару дней вычистить наркологию и сексопатологию, оказался совершенно лыс. По его мягкому длинному лицу, слегка похожему на гриб, невозможно было определить, шутит он или говорит серьезно.
— Вот она, местная знаменитость, да? — спросил он, усевшись на койку возле моей. Сетка заскрипела и натянулась. Инспектор поерзал, усевшись глубже, и раскрыл на коленях тонкий портфель. Кроме меня в палате не осталось никого, поэтому лысый доктор не ждал ответа.
— Посмотрите сюда, — он улыбнулся, а может, просто глянул в мою сторону. — Прислали распечатку скана ксерокопии. В конверте.
Сказали, файл с картинкой большой, по электронке не отправишь. Я молчал. Неловко говорить с человеком, по лицу которого невозможно определить даже возраст. Сколько лет ему было? Тридцать?
Пятьдесят? Я не знаю до сих пор.
— Черт знает сколько работаю в министерстве, — сказал инспектор.
— И ни разу не получал документов по электронной почте. Только на такой вот, на папиросной бумаге. Так еще и на
Приходится буквы от руки дорисовывать. Врач говорил и рылся в портфеле. Его лицо оставалось гладким, как продолжение лысины.
— Ну? — спросил он, так и не подняв глаз. — А у вас какие соображения по поводу? По какому?
— По любому. По всей этой, вон… суровой действительности? В оконную сетку царапались первые желтые листья.
16 мая 2005 года
Лиза сидела в кресле. Они с Максом погрузились в автобус тем же вечером, уснули и проснулись в нем, и снова наступил день, а потом опять был закат, и снова за окнами стемнело, а Лиза всё так же сидела в кресле. Весь день гудел мотор. Весь день у нее мерзли ноги. Лиза сбросила туфли ночью, а с утра не смогла надеть их — как и предупреждал Дима.
Ее шея не поворачивалась. Она горела так, будто позвонки растерлись в мелкий песок. Об этом Дима тоже говорил. Они с Максимом пытались убедить Лизу часа два, но всё без толку. Она добилась, чего хотела, и жаловаться теперь было некому.
— Я звонил во Франкфурт, — говорил Макс. — Вполне реально взять билеты на завтра, мы закажем такси с утра, и днем уже сядем в самолет. Завтра же вечером будем на месте.
— Когда долго сидишь неподвижно, в ногах собирается жидкость, — рассказывал Дима. — Обувь будет на размер меньше.
— Нет, нет, — Лиза мотала головой. — Я не могу. Нужно ехать прямо сейчас. Я не смогу заснуть, пока мы не выедем.
— В автобусе ты тоже не поспишь, — возражал Дима. — На этих креслах нормально заснуть не получится, это нужно уметь.
— Завтра же, — повторял Максим. —
— Нет, нет, — бубнила Лиза, едва прислушиваясь. — Пожалуйста. Срочно нужно ехать. Я не высижу на месте до завтра. Только сейчас ей стало ясно, насколько глупо это звучало. За целый день автобус остановился два раза, утром и вечером. С утра Лиза даже выползла на свежий воздух. Под вечер уже не хватило сил. Она сидела и пялилась в экран. В автобусе без перерыва крутили американские комедии, скучные и бездарные, с этим черным актером, который одинаково играет в каждом фильме. Едва одна успевала закончиться, как начиналась другая, и Лизе казалось, что и сюжет, и шутки, и титры, и синий экран — всё повторяется снова и снова, подавляя в ней сознание. Время загустело, и в голове у Лизы клубился вакуум.
— Когда приедем, мы будем экспертами по ничего-не-деланью, — сказала она Максу.
— Э-эм, — ответил тот, бросив на Лизу пустой отяжелевший взгляд. Она завидовала Максиму. У того не возникло проблем с ночевкой в автобусе — он набрал в дорогу столько пива, что в первый вечер легко упился до беспамятства и вырубился, свесив подбородок на грудь. И дрых беспробудно всю ночь, пока Лиза отчаянно вертелась, пытаясь лечь буквой Г поперек косого сиденья. Теперь снова был вечер, и Макс решил повторить фокус с пивом.
