Главным управляющим Компании в то время был Моисей Баркан, человек богатый и благочестивый. Он следил чтобы у работников была кашерная еда. У него было даже несколько настоящих шойхетов.*(5) Баркан указал приказчикам насколько возможно облегчить труд детей и не ставить их на особо тяжёлые работы. Разрешил не работать в шабес. Только во время уборки тростника он поневоле заставлял всех работать не глядя на праздники. Труд на плантациях был тяжёлым но никто не жаловался. Письма из дома приходили исправно и все знали как тяжело приходилось тем, кто попал в кантонисты.
Так Шмуэль проработал 3 года. А в Шклове тем временем дела у его семьи пошли совсем плохо. Отец Хаим заболел и денег небыло даже на хлеб. Долг Райхману и даже проценты по нему тем более отдать не могли.
Шмуэлю исполнилось уже 15 лет и хотя не был он особо силён, мог исполнять любую работу. Однажды он упал в ноги управляющему плантацией на Ланаи, где он тогда работал и рассказал о тяжёлом положении его семьи. Управляющего звали Иосиф и был он племянником Моисея Баркан. Шмуэль просил посодействовать в отправке его на китобойное судно. Земляки его Борух и Беня были уже хорошо устроены. Борух был очень большой и в свои 15 лет смотрелся на все 18. Год назад его взяли юнгой на китобойца "Морж". Беня работал у отца в подмастерьях и на "Казани" пристроился подмастерьем к корабельному плотнику. На Гавайях он тоже на плантациях не работал и сразу же был приставлен к своему ремеслу и уже получал немалые деньги, работая плотником на ремонте судов в порту Гонолулу. Начальники его хвалили и даже помогли получить кредит. Его отец Соломон смог расплатиться с долгами и теперь собирался со всей семьёй приехать в Гонолулу, где так ценят хороших плотников.
Иосиф Баркан выслушал Шмуэля и обещал помочь. А через месяц уговорил капитана китобойного судна "Шаста" взять Шмуэля юнгой и выговорил ему 900-ю долю, то есть 1\900 часть чистой прибыли от всей добычи, какой бы эта добыча не была."
Судьба Шмуэля Хаим была типичной для детей завербовавшихся в китобои, которых было чуть ли не больше, чем взрослых. Главное правление и правители колоний не возражали против приезда большого количества "молодняка". Это был как раз тот случай, когда нарушение договора выгодно всем сторонам. Родители, за сравнительно небольшие деньги, гарантированно освобождали детей от тяжких мучений, почти неминуемого отказа от веры отцов и вполне вероятной скорой смерти. Вербовщики богатели. Правление, имея долю от вербовщиков, получало также бесплатных работников на плантации. Правители колоний и управляющие во всю использовали даровую рабочую силу также и на своих плантациях. Капитаны китобоев получали под своё начало парней 17-18 лет, привыкших уже к физическому труду и владевших в достаточной степени русским, гавайским и, часто, английским языками.
Многие из юнных китобоев, подобно Шмуэлю, оставили после себя записки. Наиболее известные из них принадлежат Пинкусу Райчик, ставшему впоследствии известным калифорнийским журналистом, издателем и поэтом. Завербовавшись в 1836г. в возрасте тринадцати лет, он также работал на плантациях, купором в порту, юнгой и матросом на китобое. Пожалуй, если не считать Германа Мелвилл, именно Пинкусу принадлежат самые реалистичные, и при том поэтичные, описания китобойного промысла.*(6)
В отличие от Шмуэля, который сразу попал на добротной постройки китобойца, первым судном Пинкуса оказалась "Царица", которую моряки ласково именовали Гнилушкой.
"Грузоподъемность ее была около 250 тонн. Все судно находилось в крайне ветхом состоянии, а кубрик и вовсе напоминал старое гниющее дупло. Дерево везде было сырое и заплесневелое, а местами мягкое, ноздреватое. Кубрик по обыкновению находился в форпике - помещение, расположенное в носовой части, впереди фок-мачты. Из-за постоянной тряски и повышенной влажности для грузов оно считается негодным. Это самое неуютное местечко на судне, где качка ощущается наиболее неприятным образом, где постоянно царит сырость, считается вполне подходящим местом для кубрика команды. Чудное это жилье имело треугольную форму и было оборудовано грубо сколоченными двухъярусными койками. Постели не предусматривалось и я застелил доски своего ложа старой парусиной и всяким тряпьем, какое мне удалось разыскать. Подушкой служил чурбан, покрытый той же парусиной. Эти ухищрения не особо облегчали участь моих костей во время качки и заставляли с тоской вспоминать соломенный тюфяк на плантации. Притом бортовая и килевая качка были настолько сильны, что первое время вообще не мог сомкнуть глаз. Сон не приходил ко мне еще и потому, что даже при небольшом волнении мачты и крепления корпуса скрипели и стонали не переставая.
