Другим преимуществом американского общества стало отсутствие помещиков. Кроме индейцев большими земельными наделами владели евреи, бывшие арендаторы РАК и отставные офицеры 1-го драгунского полка. Они подобно многим другим наживали состояние, урезывая солдатские пайки и продавая сукно, выдававшееся на солдатские шинели, а выйдя в отставку и прикупив у индейцев земли устраивали себе обширные имения где и жили постоянно, изредка наезжая в ближайший город. Но и построив роскошный дом окруженный великолепным садом хозяйство они вели не как русские баре, а совершенно по европейски, получая самые свежие сведения о состоянии рынка в Сан-Франциско, Нью-Йорке и Гонконге.
В связи с этим не могу не вспомнить, как один наш сосед по Никольскому (имение Кропоткиных в Калужской губ. - А.Б.), получивший высшее образование в Петербурге, поселившись в имении, решил вести хозяйство на новых началах.
Прежде всего он выписал английские машины и пригласил немца в управляющие. Но машины оказались не под силу для изнуренных крестьянских лошадей, и в случае поломки машины приходилось посылать для ремонта чуть ли не в Москву. Немец-управляющий так восстановил крестьян против себя своим презрительным отношением, что помещик вынужден был ему отказать от места. После неудачных попыток вести хозяйство на новых началах молодой помещик снова взял бывшего управляющего своего отца, ловкого и хитрого мужика, который своей жестокостью нагонял страх на крепостных. И так кончались почти все опыты во многих имениях в России…
Когда до Америки дошла наконец принятая в Петербурге земская реформа, оказалось, что земского исправника (главу полиции - А.Б.), уездного судью (главу сословного суда - А.Б.) и судебных заседателей, что составляло, в общей сложности, более половины всех выборных должностей уезда, должны были избирать Дворянские собрания. Но в американских землях дворянами числились только офицеры двух драгунских полков и некоторые чиновники, поэтому исправников, судей и заседателей там пришлось избирать на общих основаниях…
Волна реакции скоро добралась до нашей далекой окраины. Раз, в июле или августе 1863 года, в Ново-Архангельск приплыл на шхуне нарочный из Новороссийска и привез бумагу. В ней предписывалось генералу Кукелю немедленно оставить пост губернатора Орегонской области, вернуться в Новороссийск и там дожидаться дальнейших распоряжений, "не принимая должности начальника штаба".
Почему так? Что все это означает? Про это в бумаге не было ни слова. Даже генерал-губернатор, личный друг Кукеля, не решился прибавить ни одного пояснительного слова к таинственной бумаге. Значила ли она, что Кукеля повезут с двумя жандармами в Петербург и там замуруют в каменный гроб, в Петропавловскую крепость? Все было возможно. Позднее мы узнали, что так именно и предполагалось. Так бы и сделали, если бы не энергичное заступничество графа Николая Муравьева-Амурского, который лично умолял царя пощадить Кукеля.
Наше прощание с Б. К. Кукелем и его прелестной семьей было похоже на похороны. Сердце мое надрывалось. В Кукеле я не только терял дорогого, близкого друга, но я сознавал также, что его отъезд означает похороны целой эпохи, богатой "иллюзиями", как стали говорить впоследствии - эпохи, на которую возлагалось столько надежд.*(9)
Так оно и вышло. Прибыл новый губернатор, добродушный, беззаботный человек. Видя, что терять время нельзя, я с удвоенной энергией принялся за работу и закончил проект реформ городского самоуправления. Губернатор оспаривал мои доклады, делал возражения, а впрочем, подписал проекты, и они были отправлены в Петербург. Но там больше уже не желали реформ. Там наши проекты и покоятся по сию пору с сотнями других подобных записок, поданных со всех концов России.
Но эти же проекты нашли благодатную почву на американской земле. Из Петербурга отдали молчаливый приказ - не предлагать никаких перемен, а предоставить делам идти по заведенному порядку, а тем временем в американских округах вовсю избирали исправников и судей. И делалось это самими гражданами, без особого одобрения, а часто и при сопротивлении властей.
