28 ноября 1925 г.
Сейчас около трех ночи. Часы мои остановились; так что о времени я сужу по состоянию своих глаз и мозгов, плачевному, надо признаться, но полагаю, что до завтра как-нибудь доживу. Собственно, завтра уже наступило. День свадьбы Роба Мейфилда и день рождения Форреста Мейфилда (ты помнила об этом? А я так и не узнал бы, если бы не Грейнджер, который сказал за ужином: «Мистер Форрест, у вас завтра двойной праздник», — и, когда я спросил, что это значит, ответил, что отцу исполняется пятьдесят пять лет). Выглядит он — я говорю об отце — хоть куда и приехал один; про тебя спрашивал. Он ни разу не произнес ни одного слова против тебя. Так что ты могла бы спокойно приехать, понимаешь, я же тебе писал, что можно. Даже встреть он — в знак пренебрежения — тебя на крыльце рука об руку с Полли, своей домоправительницей, — если бы я ему это позволил, — ты все равно могла бы приехать. Тебе случалось бывать в положениях и похуже. Я твой единственный ребенок, единственный человек на земле, который будет любить тебя после смерти Папочки. Сильви присмотрела бы за ним не хуже твоего — ведь ты оставила бы его всего на один день и на одну ночь. Как бы то ни было, тебя тут нет, и любопытство остается неудовлетворенным (это после того, как я прожужжал им все уши!). Но, что касается меня, ты тут. Вне всякого сомнения, тут и дирижируешь всем этим нелепым представлением, ты — его двигатель.
Сейчас у нас тишина. Даже шафера давно уснули, или умерли, или впали в беспамятство. (Мистер Хатчинс выставил кувшин самогона: может, мы все к утру перемрем или к моменту венчания ослепнем. Свадьба вслепую! Так оно, собственно, и есть). Все, за исключением меня, по-видимому, спят. Да и меня хватит ровно на столько, чтобы написать тебе это письмо. Двигателем я тебя назвал вот почему: все это я делаю для тебя, в качестве подарка и в знак покорности. То, что отныне я не буду отягощать твою душу, — как-никак подарок, а то, что я собираюсь окунуться в данную мне тобой жизнь, есть самая настоящая покорность. Кому-кому, а тебе надо было бы быть здесь и благословить меня.
Придется мне самому догадываться, что ты хотела сказать запиской, вложенной в подарок (мы оба благодарим тебя за него, Рейчел тебе напишет) — «Желаю долгой совместной жизни!». Это даст мне достаточно пищи для размышлений на весь завтрашний день. Я в панике — тут ты права; все твои пожелания обычно исполняются, во всяком случае, исполнялись до сих пор.
Итак, ты будешь знать, где искать меня в случае необходимости: завтра вечером мы выезжаем в Вашингтон и остановимся в отеле «Гамильтон» на четыре-пять дней, пока не израсходуем памятники, музеи и деньги. Потом поедем в Ричмонд (адрес у тебя есть). Грейнджер и его жена (которая пока что вместе с ним) отправляются туда завтра, чтобы открыть дом и привести его в порядок. К рождеству — которое мы приглашаем тебя провести с нами — он должен быть вполне пригоден для жилья. Места там много, а я не выйду на работу до 2 января. Рейчел Мейфилд будет горда и счастлива, если ты соберешься. Она, возможно, еще не успеет твердо встать на ноги, поскольку никогда не уезжала из дому, кроме как на лечение, и ты, я уверен, могла бы кое-чему научить ее по части твердости, как в свое время меня.
На том спасибо!
