Кажется, тут было найдено то единственное, что утешило бы. Ликуй, человек, благодари изощренный ум свой, что и в глухой темноте отыщет сияние и сделает щитом, чтоб оборонить сущее! Но отчего же Дедышу не ликуется, а на душе неустройство, которое ощутил еще на пожаре? Не уйти от этого неустройства, упорно держится в нем, с места не сдвинешь. А Байкал все шумит, шумит, подымает волны, привычные по осени. И в них чудится Дедышу что-то особенное, вроде и они тоже растерянны и не многое скажут, позабыли, откуда выплеснулись, из каких глубин, вдруг стали непамятливые и захолодавшие. Спросил у себя с грустью: «Неужто и там, на морском дне, разгуливает зло?..» — Помедлив, сказал мысленно: «А пошто бы и нет? Иль зло, которое на земле, не вселенское, не всепроникающее?..» Он подумал так, и ему сделалось и вовсе утесненно, неприютно. Раньше он считал, что Байкал, поднявшийся над миром, не доступен бедам, даже и великому горю не одолеть его, а нынче вдруг засомневался в этом и уподобил священное сибирское море обыкновенному живому существу. Ах, зачем же так?.. Разве он способен проникнуть в тайну Байкала? Да нет. Он лишь малая часть сущего, может, самая малая из признающих себя малостью и находящих в этом удовлетворение, а то и тихую, не подчиненную людскому воздействию радость?..
А море шумело, подверженное сильному движению, хотя в колючей темноте, едва прерываемой слабым звездным светом, этого почти не было видно. Но Дедышу и не надо ничего видеть, он знал море и догадывался, какое оно нынче. Его догадка в точности соответствовала тому, что происходило на море, которое не только словно бы сдвинулось и понеслось куда-то, вспениваясь и ярясь, но еще и точно бы налилось могучей мускульной силой, проявленной в каждой волне, в каждом всплеске, упадающем на каменистый берег и здесь рассыпающемся на множество серебристых блесток. Дедыш чувствовал эту силу, и чудилось, она потому и приспела нынче, что выпала у людей надобность в ней, и теперь всяк может увидеть ее и подивиться ей, всевластной, от Господа. Услышал Господь, что неладно в Подлеморье, зло поселилось в людских сердцах и сделало их противными ходу жизни, и захотел дать о себе знак и поднял волну, погнал ее к берегу… Волна и вправду как бы жила не сама по себе, не от собственного достоинства и углубленности, а словно бы соединена была с чем-то могущественным и высоко поднявшимся над землей, что дается лишь Всевышним. Дедыш ощущал эту соединеность и молил Господа, чтоб и те, кто со злом в сердце, осознали ее, коль скоро не в состоянии потянуться к ней душевной своей сутью. Глядишь, сознание смягчит их, и тогда поубавится ненависти меж людьми, от которой жутко даже ему, повидавшему на белом свете.
Он сидел на захолодавшем камне и негромко говорил сам с собой, и постепенно то, что копилось в душе, теснясь и придавливая чувства, начало мало-помалу уходить из нее, растворяться в воздухе. А может, не растворяться — заполнять его?.. Дедыш на какое-то время растерялся и хотел бы прекратить это из души ухождение томительного и горького, но скоро понял, что не властен поменять тут что-либо. Ведь и он часть сущего, и не ему ломать установленное. Впрочем, понял и другое: в пространстве заключено немало от людских тягот и страданий, и то, что исходило от него, не могло быть сколько-нибудь заметно в сравнении с сущим.
