— А я еще ничего… соображаю, куда повернет через год-другой и отчего нынче сияние в небесах слабое, мерклое, как бы даже безрадостное. — Изредка добавлял к этому. — Случайно, скажете? Как бы не так. От Всевышнего сие вещеванье байкальскому люду. Будь по-другому, иль болело бы у меня на сердце, иль мучила бы тоска-печаль, что подтянулась вместе с сиянием и жжет, жжет, и повелевает сказывать про свой непокой всему деревенскому миру, чтоб знал?.. Но потребно ли ему такое знание?.. Не хватит ли с него колготы?..
Дедыш и нынче пребывал в сомнении.
Меж тем точно бы с глубоким вздохом упала купольная крыша, сказавши с горечью:
— А-ах!..
И это отчетливо услышал старец и посмотрел на тех, кто находился рядом с ним, и увидел в глазах у них растерянность. А потом среди мужиков пробежало нечто досадливое, хмурое, что не сулило ничего хорошего. Револя, и тот догадался про это и сделался не в меру суетлив, а чуть погодя, сказав:
— Черт те что!.. — он незаметно покинул место пожара. Выйдя на узкий, поросший желтой ковыльной травой, меркло проглядываемый проселок, он пошел по нему, сердясь на себя, но и не в силах исправить того, чего никогда не было в нем, а вот теперь беспокоило и наполняло его еще пущей неприязнью к тем, кто стал причиной появления паскудного чувства неуверенности в себе.
Время спустя кто-то из мужиков закричал исступленно:
— А где этот… зверюга-то где?!..
Обшарили толпу, не нашли… И слава Богу! Дедыш, с трудом отойдя от тягостного раздумья, навеянного паденьем крыши часовенки, сказал устало:
— Не надо копить в себе злость, а не то самого сомнет.
Догадавшись, что его слово нынче принимаемо людьми не с прежней уважительностью, а еще осознав, что мужики, увещеваемые бабами, подутихли и больше не вспыхнут, Дедыш, оглядываясь и крестясь истово, привычно согнувшись и покряхтывая, поплелся торной, от кладбища к деревне, тропкой. На околице встретил Агалапею и не сразу узнал ее: глаза у старухи точно бы ошалели, лицо и вовсе почернело, и вся она была черная, а не только курмушка и плат. Угнетенно на сердце стало от этого тяжелого одноцветья. Дедыш ощутил еще большее беспокойство и явное несоответствие меж тем, что хотел бы наблюдать в людях, и тем, что открылось ему. Впрочем, он и раньше понимал об этом несоответствии, но не огорчался, наверное, потому, что оно едва обозначалось в людях.
— Жгут, значит. Жгут!.. — сурово сказала Агалапея, подойдя к Дедышу. — Уж и до родимых, что в сырой земле, добрались ироды окаянные. Креста на них нету!
— Да ладно бы, креста, Бога в душе не имеют, — проговорил Дедыш и удивился, он хотел бы успокоить Агалапею, сказать что-то в утешение ей, но сказал другое… Она охотно поддержала старца и заговорила о теперешнем времени, что ни к чему не ведет, разве что ко вселенскому горю. Она почти так и сказала, и это удивило Дедыша, но скоро удивление его отодвинулось, на передний план выступило смущение: старец и желал бы возразить Агалапее, но не находил слов, способных убедить ее, да и его самого тоже, вдруг дрогнувшего и неуверенного в правоте того, что вроде бы затвердело в нем и подсказывало, что зло не вечно, повластвует год-два и уступит место тому свету, что живет в человеке. А что как нет? А что как права Агалапея и уж никому не одолеть зла меж людьми? В какой-то момент вестницей вселенского горя, вещуньей, пред которой всяк бессилен, увиделась Дедышу одетая в черное, непререкаемо суровая Агалапея. Минуло немало времени, прежде чем он одолел неладное и обронил что-то противное ее мыслям, такое, что не требовало напряжения сил. Она услышала и, скорее, потому, что сказано это было легко, растерялась, а потом с недоумением посмотрела на старца и пошла вдоль байкальского берега. Дедыш сел на прибрежный камень, быстро продрог, осенняя ночь была холодна. С моря тянуло ветром. Байкал вовсю подымал волны, бросал их на ближние камни, разбивал вдребезги. Ледяные капли разлетались далеко окрест, иные из них, взнесшись высоко, касались лица Дедыша, тогда он вздрагивал, проводил ладонью по тому месту, куда упала капля, и, кажется, не понимал, что это за капля, откуда она?.. Он сидел на прибрежном камне и думал об Агалапее, не хотел соглашаться с нею, и теперь сумел бы возразить ей.
— Чего ж проще-то? Иль мыслимо, чтоб жизнь состояла из одного зла?..
