Я рос с этими людьми, никому и в голову не пришло отправить меня в школу, однако я пристрастился к книгам и кое-как постиг все, о чем теперь знаю. Тетушка, часто видевшая меня с книгой, хвалила подобное прилежание, даже не помышляя спросить, что именно я читаю. Иногда в гостиную, где я любил читать, входил дядя. Он брал у меня из рук книгу, дабы осмотреть переплет и глянуть на титульный лист, а затем возвращал со словами: «Все книги полезны!» Эта фраза меня очаровывала, и я в спокойствии продолжал осваивать тексты самого различного рода.
Незадолго до моего пятнадцатого дня рождения тетушка скончалась. Я не скорбел, но вдруг понял, что мне ее не хватает. В день ее смерти, ближе к вечеру, я вошел в комнату, где она обычно сидела за работой, и устроился в ее кресле. Из окна я увидел лавры, отбрасывавшие тень на библиотеку дяди, далее располагалась ограда сада, а над кирпичной стеной высились растущие на площади сикоморы. Поднявшись с кресла, я опрокинул корзину, где тетушка держала пряжу, и с печалью глядел, как катятся по полу серые клубки, которые были мне так знакомы, и несколько минут не мог двинуться с места, чтобы собрать их.
Капитан на похороны дочери не пошел, и на следующий день я спал допоздна, поскольку он меня не будил. Через некоторое время он все же явился в комнату, где я читал после тетушкиной смерти. Казалось, мое присутствие его раздосадовало и он сразу же вышел. Вечером перед сном я собрался по привычке прочесть главу из Библии, но напрасно ее искал, не осмеливаясь спросить капитана и подозревая, что это он забрал книгу. Библия долгое время принадлежала тетушке.
Дядя в своем образе жизни ничего не менял, упорно следуя прежним причудам, и было легко понять, какое ничтожное место в его судьбе занимала супруга. В гостиной, где я сидел с книгой, слышались его мерные шаги по библиотеке, как это и было все долгие годы. Правда, теперь он иногда выбирался оттуда поговорить со мной, и мне казалось, он стал несколько дружелюбнее. Как-то раз он позвал меня в библиотеку, где я не был с кончины тетушки. Мы сели за круглый стол, и он принялся показывать мне гравюры, присланные ему из Европы. Все они меня восхищали, но были такие, что казались краше прочих: живо расцвеченные оптические виды соседствовали с «Темницами» Пиранези; последние невероятно меня поразили, и дядя позволил одну из них взять себе. Потом он встал и, глядя на меня, достал из кармана бумажку. И я понял, почему он был так со мной приветлив: он хотел что-то мне прочитать. Это была эпитафия для памятника на могиле тетушки, и гласила она следующее:
Дядя, казалось, гордился выбором цитаты: «Я заменил он на она, но это неважно, — пояснил он. — Слова очень точно описывают место упокоения твоей тетушки». Что правда, то правда. Кладбище Бонадвенчер[10], в самом деле, находилось вблизи воды, там была густая тень, но строки из Библии никак не соответствовали характеру бедной женщины! Тень, тайны! Хуже нельзя было подобрать[11].
Теперь я каждый день заходил к дяде. Он показывал мне книги и учил отличать дорогие издания от обычных; постепенно мне стали нравиться хорошая бумага, украшенные орнаментом переплеты, детали их оформления. Через полчаса дядя, как правило, доставал из кармана заметки собственного сочинения и зачитывал мне фрагменты. Чаще всего это были длинные, странные размышления о том, что он называл религиозным безумием, и переводы французских стихов, где речь шла о земном отчаянии и безучастности неба. Я молча слушал резкие, богохульные насмешки, вызывавшие во мне оторопь, ибо я был человеком верующим, однако дядя, казалось, не замечал, что все это мне не нравится, и с гордым видом продолжал чтение. Порой он останавливался, желая пояснить, что это лишь разрозненные фрагменты серьезного сочинения, которое он собирается со временем довершить. Я словно бы видел, как тетушка по всей комнате собирает клочки бумаги, исписанные кощунственными словами, и ранним утром бросает все это в огонь, пока дядя еще не вышел из спальни.
Капитан с нами за стол уже не садился. Я узнал, что он посещает ресторан, который держала семья католиков и где подавали вино, разбавленное водой. Он больше не будил меня по утрам, и постепенно мне удалось почти забыть о его присутствии в доме.
Прошел месяц с кончины тетушки, когда я вдруг получил записку с посыльным. В ней содержалось всего две строчки, написанных незнакомым мне почерком: «Я счастливо жил в доме дочери. Теперь мне лучше уйти, нежели оставаться в доме твоего дяди. Передай ему это».